Книга Псих. Расплата, страница 97 – Павел Барчук, Павел Ларин

Тут он впервые глянул на Панацею. Быстро, коротко. Та стояла молча, с каменным лицом, смотрела в пол.

— И тогда я пришёл к твоим родителям, — сказал Апогей. — Лично. Тебе было лет пять. Представился другом того самого телепата. Мол, знал я твоего настоящего отца, хороший был человек, просил приглядеть. Твоя мать сначала в отказ — не было, мол, никакого телепата, ты что несёшь. Потом поверила. Люди вообще легко верят, когда им говоришь то, что укладывается в их страхи. А она боялась. За тебя. Видела же, что с тобой что-то не так. Головные боли эти твои, врачи, психиатры. — Он усмехнулся. — Я предложил помощь. Сказал, есть способ. Порошок. Совсем чуть-чуть, в еду. Чтобы придержать то, что в тебе просыпается. Пока достигнешь тринадцати лет и тебя не перестанут проверять, как и всех остальных.

Вот тут я не выдержал. Удивлённо посмотрел на предводителя Девятки.

— Да. Да. Да… Абсольвиум, — подтвердил Апогей, будто прочитал в моём взгляде вопрос, которого я не задал. — В микродозах. Он глушил твой Дар. Ровно настолько, чтобы сканеры на осмотрах его не засекли. Твоя мать сыпала порошочек в кашу каждое утро и думала, что лечит родного сыночка. А на самом деле держала тебя под колпаком. Моим колпаком. — Он развёл руками. — Забавно, да?

Я не ответил. Не знаю, что этот мудила увидел забавного. По мне так вообще ни черта не смешно.

— Ну а дальше — дело техники, — продолжил Воронцов. Ему снова не стоялось на месте, и он принялся ходить туда-сюда. — Абсольвиум делал своё дело. Дар твой спал, сканеры на осмотрах молчали, Совет о сыне телепата ни сном ни духом. Красота. Оставалось только ждать. Пока тебе стукнет тринадцать. Пока эти дурацкие плановые проверки закончатся раз и навсегда.

Он остановился у стеллажа, вытащил наугад одну папку. Повертел в руках, не глядя сунул обратно.

— И вот тебе тринадцать. Проверки позади. Абсольвиум можно убирать. — Апогей посмотрел мне в глаза. — Только тут возникла новая закавыка. Родители. Пока ты жил с мамой и папой, забрать тебя было… неудобно. Мамаша твоя вцепилась бы намертво. Инженер тоже не подарок. Начались бы вопросы, заявления, полиция. Лишний шум. А мне шум был ни к чему.

Он улыбнулся. Широко, искренне.

— Сообразительный ты парень, Витя. Наверняка уже понял, к чему я веду.

Я понял. Ещё как понял. Но внешне виду не показал. Стоял, смотрел.

— Авария на трассе, — сказал Апогей буднично, будто о погоде. — Лоб в лоб с фурой. Мгновенно, без мучений. Я в этом смысле даже гуманный, представь. Мог бы растянуть, а сделал быстро.

Он сказал это спокойно. Ровно. Без тени каких-либо эмоций. Так сообщают, что вынесли мусор.

Внутри у меня ничего не шелохнулось. Ни ярости, ни боли, ни желания вцепиться ему в глотку. Пусто. Как всё последнее время. Я даже отметил это отстранённо — вот белобрысый мудак говорит, что убил моих родителей, а мне… ровно. Совсем ровно.

Может, оно и к лучшему. Ярость мешает думать.

— Не хочешь мне вмазать? — с интересом спросил Воронцов, наблюдая за мной. — Обычно на этом месте люди бросаются в драку. Или хотя бы орут. А ты стоишь. Молчишь. — Он склонил голову набок. — Знаешь, а это даже жутковато. Ты мне не поверил, что ли?

— Продолжай, — сказал я.

Первое слово за всё время.

Апогей моргнул. Потом рассмеялся. Негромко, довольно.