Книга Псих, страница 25 – Павел Барчук, Павел Ларин

— Что вы рассказали воспитателям? — голос звучал ровно, холодно. И главное — никакой злости. Просто равнодушное желание узнать подробности и возможные перспективы. Будто я наблюдал за собой со стороны.

— Н-ничего! — мотнул головой Штык. Болотная дымка вокруг него сгустилась так, что казалось, вот-вот потечёт по земле. — Честное слово! Бурый запретил! Сказал, сами разберёмся! Ты же должен понимать, Псих! Раз тебя до сих пор не кинули в изолятор — значит, мы ничего не сдали! Отпусти!

Врать он и правда не врал. Но это уже не имело значения.

Со мной начало происходить что-то странное. Из самого нутра, медленно, тяжело, как поднимается из ила старая коряга, вверх к голове поползла ледяная ненависть. Не такая горячая, как в присутствии Бурого. Эта злость вообще была какой-то чужой, непонятной. Будто кто-то другой, сидящий глубоко во мне, открыл глаза, посмотрел на Штыка и решил — эта падаль зря топчет землю.

К сожалению, я не сразу понял, снова началась какая-то дичь. Наверное, потому что эмоции не были яркими, острыми. Слишком поздно сообразил, что надо срочно как-то брать под контроль очередной приступ безумия.

«Раздавить бы гниду. Заставить заткнуться навсегда».

Мысль вспыхнула сама, без моего согласия. И в ту же секунду что-то невидимое — резко, плотно, как разряд из оголённого провода — вышло из моего тела. Я не видел, что именно и как, просто почувствовал. Будто вся накопленная энергия ушла в Штыка.

Ссыкло вздрогнуло всем телом. Его глаза резко закатились, оставив только нижние белые полумесяцы. Рот открылся в немом крике, а потом звук всё-таки пришёл, рваный и запоздалый.

— А-А-А-А-А!

Истошный, высокий, нечеловеческий. Обе руки парня судорожно вцепились в собственную голову, пальцы скрючились, словно пытались вырвать волосы. Мне показалось, что череп Штыка сейчас взорвётся изнутри, и сам Штык это тоже понимает.

Из ноздрей придурка хлынула кровь, полилась по подбородку на куртку. Из правого уха тоже потекло, тонкой струйкой, медленнее.

Штык мешком осел на землю, забился в короткой судороге, а потом вообще перестал двигаться.

Штык лежал в грязи и не двигался. Кровь продолжала течь из его ноздрей. Из правого уха тоже сочилось. Твою мать! Просто — Твою мать!!!

Я наклонился над придурком, пристально вглядываясь в его лицо. Дышит или нет? Была мысль пощупать пульс, но она испарилась так же быстро, как и возникла. По закону подлости, только трону урода, непременно появятся церберы. Потом вообще хрен отбрешешься.

Если это конченое ссыкло оклемается — есть шанс обойтись малой кровью. Если сдохнет — трындец. Никак не смогу выкрутиться. Воспитателям нужен будет крайний, на кого можно свалить смерть воспитанника. А тут — я. Готовый, как свежеиспеченный пирожок.

Хотя, по большому счету, я его вообще руками не трогал.

«Да, да. да… не трогали мы его руками, точно…»— ехидно протянул в башке голос.

Я раздраженно цыкнул сам на себя. Господи, какая же дичь. Даже мое персональное сумасшествие протекает в идиотском режиме. Альтер эго не просто со мной говорит, оно откровенно глумится.

Опустил взгляд на собственные руки. Они мелко дрожали от того самого непонятного энергетического выброса, будто отжался сотню раз подряд. Зато состояние вдруг резко изменилось. Как если бы выпил шампанского и был слегка навеселе. До кучи, внутри, в районе груди появилось ощущение тепла. Снова.