Книга Моя тюрчанка, страница 280 – Степан Сказин

— Кисловодск, – поскрипев мозгами, выдавал я название очередного города.

— Кельн, – парировала Ширин, распространяя географию нашей игры на Западную Европу.

Так, за кофе и густым чаем, за салатами и бутербродами, чтением санскритской и иранской классики, возней на кровати и воспоминаниями, мы скоротали время до часу ночи. Теперь можно было смело ложиться спать; мы оба, вроде бы, надеялись, что почти осязаемый мрак спальни, в которой выключили свет, укутает нас, точно теплым пледом – заставив забыть до утра страх и боль. И пусть нам приснятся только самые радужные, самые счастливые сны.

Но, лежа под одеялом на кровати в темной комнате, мы никак не могли заснуть. Ворочались и вздыхали. Голова моя трещала, веки будто налились свинцом – но блаженный сон не разворачивал надо мною свой узорный полог. Я ловил каждый тихий стон моей любимой. То прижимал ее к себе, то просто щупал ей грудь. Кажется, нам обоим становилось от этого чуточку легче.

Ширин, наконец, свернулась калачиком у меня под боком и мерно засопела. Тогда-то и я, подложив под голову руку, все-таки заснул. Казалось: нас убаюкало гипнотизирующее урчание исполинской черной кошки-ночи.

22.Браки заключаются на небесах

Наш сон не был спокойным. Пока глаза мои были закрыты, меня обступал легион пугающих видений. Лица Бахрома, Юлии Владимировны и Савелия Саныча парили на кожаных – как у летучих мышей – крыльях, корчили невообразимо жуткие гримасы, демонстрируя клыки и раздвоенные змеиные языки. То я слышал жалобное, пронзительное мяуканье серого котенка, летящее из цинкового ведра. Я сам был этим перебирающим тонкими лапками котенком, которому зажигалкой подпалили шерсть. Задыхаясь от кошмара, как в ядовитом дыму, я вскакивал на постели неваляшкой – не проснувшийся, но уже и не спящий. Я видел: отбросив смятое одеяло, с огненным стоном металась по простыне Ширин. Сделав глубокий вдох и подождав, пока уймется бешено колотящееся сердце, я краем одеяла вытирал пот со лба, ложился и нежно обнимал мою милую. Моя девочка переставала стонать и извиваться. Я снова закрывал глаза.

Но ночные страхи – родные детища тех тревог, которые не отпускали нас днем – не давали нам сколько-нибудь долгой передышки. А накатывались волной. Как это и бывает на море: каждая волна мощнее предыдущей.

Передо мной вставала картинка: жирные и усатые, похожие на моржей, жандармы заталкивают Ширин в полицейский фургончик, обклеенный государственными эмблемами, и с маленьким оконцем в обрешетке. Я бегу, надрывно крича и протягивая руки. Но, фыркнув мотором, фургончик трогается с места, легко оставляя меня позади. Я успеваю только заметить: в обрешеченное оконце на меня в последний раз глянули печальные тюркские глаза моей девочки.

Не разлепляя веки, я раскидывал руки и хватался за простыню, пока не находил рядом с собой на постели свою милую. Тогда стиснувшие меня клещи ужаса разжимались.

Впрочем, ненадолго. Ночной кошмар был многолик: «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй». Передо мной вдруг вставали «скорбные» деревья – те самые, которые так хорошо просматривались из окна кухни. И на двух горбатых деревьях, в веревочных петлях, болталось по мертвецу. Сначала очертания покойников едва угадывались: повешенные были темными, точно тени. Но постепенно видение приобретало краски. И я отчетливо мог разглядеть: эти два трупа – я и Ширин. Я смотрел в бледное лицо самому себе: у покойника были выпучены остекленевшие глаза, губы посинели, изо рта вываливался фиолетовый распухший язык. Если б я увидел бы такое наяву, я бы, наверное, схватился за голову и выблевал себе под ноги свой обед.