Книга Моя тюрчанка, страница 328 – Степан Сказин

Я знал мою девочку всего-то несколько месяцев. Но она успела стать для меня всем: и пылкой любовницей, и чуткой сестрой, и заботливым товарищем. Моя милая сияла мне ясной звездочкой, даже ночь превращая в день. А теперь звездочка погасла; я обречен остаток своих лет прозябать в кромешной тьме – настолько густой, что хоть черпай пригоршнями.

Я плакал. Размазывал соленые слезы по лицу, кусал губы, сжимал кулаки – и снова плакал, плакал, горячо вздыхал. Наверное, я захлебнулся бы в потоке собственных слез. Время от времени я восклицал:

— Ширин!.. Ширин!.. Ширин!..

Замолк я неожиданно для самого себя. Я еще раз вдохнул и выдохнул. Утер глаза и поднялся на ноги. И обвел кухню медленным – удивленным – взглядом. Я точно спрашивал у Вселенной: «Как?.. Я потерял любимую – а небо не рухнуло на землю?.. Реки не изменили направление своего течения?.. А я – целый и невредимый, с руками, ногами и головой – стою у себя на кухне?.. Как такое может быть?..».

Но факт оставался фактом: живой и относительно здоровый, я топтался возле застеленного клеенкой стола. Я чувствовал себя человеком, пересидевшим в бункере ядерную войну. Еле-еле, на подгибающихся ногах, дошел до шкафчика, приспособленного моей девочкой для хранения разнообразной бакалеи. Достал сахар и кофе. По две чайных ложки того и другого высыпал себе в чашку. Когда вскипел чайник, я сделал себе ароматный напиток с добавлением молока.

С чашкой кофе я – все той же нетвердой походкой – дошел до стула. Сел. Ссутулил спину. Мне казалось: со вчерашнего дня я постарел лет на тридцать пять. Как хорошо было бы сейчас заснуть – и долго, долго спать сном без сновидений. А потом проснуться, уловив, как возится на кухне готовящая завтрак Ширин.

Я отхлебнул молочный кофе из чашки. И уставил взгляд в окно – на напоминающих сгорбленных страдальцев три черных дерева с растопыренными ветвями…

24.Воспоминания о Ширин

Снег таял, превращаясь в жидкую противную слякоть. Воробьи чистили перья в мутных лужах. По бледно-голубому – точно нарисованному акварельной краской – небу носились, перекликаясь, вороны. Гоня по асфальту фольгу, газетную бумагу, надорванные пакетики из-под соленого арахиса и чипсов, и прочий мусор, по улицам гулял уже не студеный, а живительно-прохладный ветерок. Под стягом растапливающего сугробы золотого солнца, на триумфальной колеснице в мегаполис въезжала царица-Весна. Пронзительно орущие по подвалам и подворотням бездомные коты точно приветствовали победительницу.

Только по ночам зима иногда переходила в контрнаступление. Если не спится – встанешь с постели, выглянешь из темной комнаты в окно на освещенную оранжевыми фонарями улицу и увидишь: на припаркованных вдоль тротуара авто, на самом тротуаре, на деревьях – на всем городе лежит тонкий слой свежего белого-белого снега. Но приходило утро, небо светлело – снег растекался в грязь под лучами яркого солнца.

Я жил, как во сне, как в тягучем кошмаре. Весна не радовала меня – а пища казалась безвкусной, как сухое сено. Я мог целыми днями лежать, в одних трусах, на постели и буравить глазами потолок. Или торчать на кухне, кружку за кружкой выливая себе в глотку молочный кофе и глядя в окно на три кривых дерева. Тонкие, черные, с узловатыми ветвями – эти деревья были моими немыми товарищами, будто чувствующими мою боль.