В 1815 году преподобная Юстиниана предложила совету самоуправления своего монастыря придать обету бедности такие формы, какие никому доселе не приходили в голову. С согласия своих единомышленниц она заменила пение покаянной молитвой, а средством общения в обители сделала латынь, ибо язык древних римлян – источник силы мудрости. Шучу! Эта подвижница проповедовала постоянное и полное молчание (я бы такого не выдержал точно!), запретила своим монахиням принимать посетителей и направила в Рим прошение о том, чтобы в ознаменование усердия монахинь обитель Басти впредь именовалась (только не упади!) монастырем Цистерцианского ордена строгого соблюдения обета бедности. (Это совершенно официальное название, и, как ты сам вскоре убедишься, вполне соответствующее действительности.) Благоразумные клирики из Ватикана (сам знаешь, что за люди там сидят) недоверчиво отнеслись к тому, что подобное нововведение зародилось именно в женском монастыре, и решили, что пальцем не шевельнут. С другой стороны, запретить такое начинание они тоже не решились и посчитали, что оно послано свыше. Через пять лет уже четыре монастыря, принадлежавших к женской ветви Ордена траппистов, стали жить по уставу преподобной Юстинианы и приобщились к новому веянию. Обитель Ла-Рапита стала четвертой по счету и, насколько мне известно, присоединилась к этому направлению в 1820 году по инициативе преподобной Мартины Гисонской[70], которая к тому времени пробыла настоятельницей всего пять лет. В 1835 году, во время конфискации церковных земель[71], во главе монастыря стояла мать Эулалия Купонсская[72]. Что ж, к вящему твоему удивлению, должен тебе сообщить, что буря обошла их стороной. Бьюсь об заклад, что даже о существовании обители никто тогда и не догадывался. Уму непостижимо. Однако вернемся к нашему рассказу: самым решительным образом дух монастыря Ла-Рапита Ордена строгого соблюдения и прочая закалился при матери Мартине Второй, то есть четвертой по счету аббатисе. При ней укрепилось все то, что начала основоположница, а мать Эулалия и мать Изабелла, чье служение продлилось очень недолго, всего четыре года – в сорок девятом году ее унесла эпидемия, – продолжили. Мать Эулалия и мать Изабелла были вернейшими ученицами матушки Мартины Первой. Однако святой аббатисе, самой известной настоятельнице Ла-Рапиты (пятьдесят пять лет во главе монастыря! – всего ничего[73]), ее преподобная тезка была едва знакома. Совсем чуть-чуть: ее и нарекли Мартиной именно потому, что она подала прошение о вступлении в монастырь как раз в тот день, когда Мартина Первая угасла, измучившись от испытаний, которым подвергла ее реформа Ордена строгого соблюдения и прочая. (Ты, разумеется, понимаешь, что монахини при вступлении в новициат лишаются прежнего имени, видимо, для вящей бедности.) Подвижницы оплакали почившую в бозе как святую. Они и не подозревали, что среди них зарождается истинная душа Ла-Рапиты, матушка Мартина Вторая.
Выходит, что (сдается мне, этот секрет из монастырского архива никто не собирался разглашать, и он попал мне в руки случайно, по недосмотру библиотекарши) после смерти матери Эулалии мнения при голосовании изрядно разделились. Небольшая группа монахинь выдвинула кандидатуру матери Мартины, но большинству собравшихся она показалась слишком юной[74]. Через четыре года, проведенных под руководством матери Изабеллы, престиж смиренной Мартины уже значительно возрос. И все же, перед тем как ее избрать, целых шесть раз голосовали, потому что и другие кандидатки имели недюжинные преимущества. Казалось, монастырь пытался оттянуть момент вступления святой в историю. Никто из членов совета самоуправления даже представить себе не мог, что новой настоятельнице суждено пережить их всех. Ей с лихвой хватило времени, чтобы направить в нужное русло начинания всех трех предшественниц и добиться замечательных результатов, если верить панегирикам, которыми полны архивы.
Мать Мартина тихо отошла в мир иной, едва не дожив до девяноста шести лет. К тому времени она – к счастью для Ла-Рапиты и к крайнему моему изумлению, дражайший Кико, – возглавляла святую монашескую обитель пятьдесят пять лет.
О том, что там происходит сейчас и так для тебя важно, Кико, могу сказать тебе одно: они и теперь, как в прошлом веке, чрезвычайно, изумительно буквально следуют тому, что называют «Обычаями»: создается впечатление, что «Обычаи» эти для них точно так же священны, как и устав, даже не знаю, как тебе сказать. Более того, иногда мне казалось, что «Обычаям» они уделяют больше внимания, чем уставу. Еще одна подробность: настоятельницу избирает вся община на чрезвычайном общем собрании, которое также называют выборным капитулом. Однако в состав ординарного капитула, который заседает раз в месяц, входят члены совета самоуправления, составляющие примерно треть всех монахинь. Так заведено не только в Ла-Рапите, но и в остальных трех бастинских обителях (сейчас их уже называют и рапитскими). Из чего следует, что десять-двенадцать монахинь в Ла-Рапите состоят в совете самоуправления и хотя бы пять из них пользуются особым доверием аббатисы (как нам с тобой известно, Кико, во всем должен быть порядок), потому что на них лежит ответственность. В капитуле всем заправляет вот кто: сама настоятельница, приорша[75], наставница новиций, регентша (та, что следит за ходом богослужения, хотя здесь и нет такой необходимости, на церемониал они весьма скупы), мать экономка и мать библиотекарша; да и всё, кажется.
Что ж, Кико. Надеюсь, что предоставленные мною сведения просветят тебя для выполнения таинственного задания, на суть которого ты даже из вежливости не намекнул. Секреты епископского двора? Что вы там такое замышляете? Не тужи: я человек дотошный, если и разведаю, что происходит между вами и монастырем, буду действовать в одиночку и с осторожностью чрезвычайной. Заинтриговал ты меня, приятель!
