Книга Книга Фейшеса, страница 87 – Жауме Кабре

Возвращаясь к темной громаде Ла-Рапиты, он подумал, что лучше сперва спросить сестру Маргариду из Фредеса. Лишь она могла порыться в памяти и уверить: пустяки, отец Жуной, такое уже бывало, и всему есть простое объяснение.

…и дабы благоразумно испытывать совесть каждый день, предписано исповедоваться раз в восемь дней, без исключений, и ежедневно принимать Святое Причастие. Более того: учитывая, как деяния одного влияют на общину, любая сестра, заметившая ошибку или проступок другой, обязана донести наставницам ради спасения душ наших (из Части первой).

Все сестры, от аббатисы до послушниц, сами убирают кельи, ибо мы служим и служителей не имеем, и подметают по средам и субботам без послаблений, ведь чистота жилища – отражение святости духа. Сии труды совершаются после молитвы Первого часа, дабы солнце озаряло нас в смиренных делах (из Части девятой).

На второй день суда, к отчаянию своего защитника, человечка с беспрестанно бегающими маленькими глазками, фра Жуной полностью отрешился от происходящего. Он вяло выслушал обвинительный акт, который прокурор, отец Жозеп Фабре, уместил на одном листе, покачал головой, будто ушам своим не веря, и ушел в себя, сидя на жестком стуле рядом с адвокатом, отцом Марианом Ровирой. Ни присутствие посланника Святого Престола, ни суровый взгляд епископа, словно стремящийся ранить его в душу, ни гул толпы за спиной не возвращали его к жизни.

Заседание шло в просторном зале епископского дворца, во второй день закрытого процесса, который мог завершиться раньше, чем ожидалось, – обвиняемый с момента ареста, казалось, решил, что жить больше не имеет смысла.

Ослепленный светом витражей, где вырисовывались силуэты тех, кто вершил этот суд, Жуной погрузился в нежное второе движение трио Мендельсона, слышанное им в монастыре во времена отца Бургэры и неуклюже переложенное для органа. Не Монтеверди, не Жанекен, не Бах, но эта мелодия, как глоток, необъяснимо всплыла из глубин памяти.

На фоне диалога рояля и скрипки монотонный, твердый, почти металлический голос секретаря епископа, патера Рубинатса, уже несколько минут читал, по всей видимости, ключевой для дела документ. Защитник лихорадочно записывал, а Жуной переключился на виолончель, в более низком регистре повторявшую мотив скрипки.

— «Воскресенье, шестое, – бубнил Рубинатс. – Я нередко испытываю усталость, но такого изнеможения, как сегодня, не знала. Очевидно, до сегодняшнего дня я по промыслу Господню находилась в таком напряжении, что не чувствовала, как обессилела. Теперь все позади, и да не повторится. Сегодня ночью вся суета прошедших месяцев лежит камнем у меня на душе; но отдыхать еще не время. Я должна привести мысли в порядок, описать прискорбные события ради общего блага и, быть может, успокоить совесть… Нет, это не так. Без гордыни скажу: совесть моя чиста… Я несу ответственность перед святым Орденом, перед своими дочерями и, как послушная дочь, повинуюсь воле монсеньора. Монашеский сан ограничивает мое участие в этом деле – я пишу лишь по указу епископа Маурисия, чьей власти подчинена обитель, и по воле Главного капитула, который не может действовать в этом процессе из-за того, что наш Устав до сих пор не утвержден и носит временный характер, несмотря на долгие годы существования нашего монашеского Ордена. Но я верю в правосудие и добросовестность представителей епархии… Апостол Павел учит не сдаваться, когда мы уверены в своей правоте, и я следую его завету. Иного пути нет».