Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 115 – Алекс Лоренц

Они все перечисляли и перечисляли свои коллективные «подвиги», гогоча и отпуская сальные шуточки об особенностях телосложения жертв. Марина все сильнее дрожала. Она с трудом понимала, как это все происходит, но могла вообразить себя на месте тех девушек. Она с ужасом представляла себе, как это зверье срывает с нее одежду, а потом она чувствует их грязное мясо внутри себя. Каждого по очереди. Слышит их хриплое дыхание и удовлетворенное похрюкивание.

Неужели они собираются сидеть здесь до самого вечера?

Из глаз Марины катились крупные слезы. Она была в отчаянии. Так чувствуешь себя, когда прячешься в деревенском сортире от маньяка, а он рыщет в метре от тебя. Единственное, что ты можешь сделать, – это окунуться с головой в очко с дерьмом.

Марина всхлипнула и вздрогнула, испугавшись непроизвольно вырвавшегося звука.

Голоса внизу смолкли.

— Слыхали? – спросил Махоркин.

— Тявкнул кто-то, – сказал Кошаров.

— А я нисиво не слыфал, – прошепелявил Кожемяко. – У ваф глюки, пасаны.

— Закрой пасть! – проревел на него Пушкин. Послышался сочный шлепок по щеке.

— Ты офуел?!

— Завалитесь оба! – прикрикнул Махоркин. – Гондоны тупые!

— Может, крысы? – предположил Кошаров.

— Наверное, – согласился Махоркин и после недолгой паузы продолжил светскую беседу: – Так вот, значит, засаживаю я ей по самые гланды, а она: мой муж тебя убьет, дебил. А я ей: твой муж тебя больше не увидит, шалава ты подзаборная…

Темы стали плавно сменяться. От изнасилований перешли к разборкам с хулиганьем из соседних районов. Потом Махоркин расписывал в красках, как будет мстить училке по физике, которая хотела оставить его на второй год в девятом классе. Потом обычно молчаливый Пушкин стал рассказывать, как у него нашли глистов.

Наконец Кошаров произнес самую долгожданную для Дениса и его друзей фразу:

— Че-то скучно тут. Задрало торчать на одном месте. – Он громко зевнул. Хрустнули шейные позвонки.

— В натуре, мужики, пойдемте прошвырнемся, – одобрил Махоркин.

Компания снялась с места и, еще раз обоссав на прощанье стены, покинула котельную.

Днем дядь Витя вставил новые стекла взамен разбитых.

Вечером телевизор не включали. Такое бывало редко. Казалось, скорее мир перевернется, чем папа не включит вечером первый канал.

Мама подогрела ужин так, что жрать было невозможно. Одна сторона картофеля и котлет подгорела и горчила, другая осталась холодной. Еда не лезла в горло.

Димон всю ночь не мог уснуть, а наутро заболел. Нос забился гадкой слизью. Она настолько глубоко и крепко засела, что ее было не высморкать. Горло изнутри обгладывал жирный червяк, встававший поперек каждого глотка.

С мамой было бесполезно разговаривать. Она впала в болезненную задумчивость и на все вопросы либо отвечала односложно, либо не отвечала вообще. На работу она не пошла, даже не удосужившись позвонить начальству и объясниться. Это пришлось делать отцу. Со своей работы он отпросился, чтобы быть весь день рядом с женой.

— Ешь быстрее! – прикрикнул он на Димона, вяло ковырявшегося вилкой в тарелке.

— Я не могу, – ответил тот.

Дядя Витя вскочил из-за стола и вырвал у сына тарелку. Рассыпая комки картофельного пюре на пол, он вывалил еду в мусорное ведро под раковиной.

— Марш спать! – приказал он.

Димон перевел взгляд на восковое лицо мамы и обратно на папино.