Книга 1994. Русский роман ужасов, страница 72 – Алекс Лоренц

А что, это дельная мысль! Почему бы не прямо сейчас?

Он одной затяжкой докурил папиросу, запил остатками зверобойного отвара со дна кастрюли, напялил лоснящиеся от грязи триканы, положил в карман перочинный нож. Окрыленный предвкушением мести, он бодро сбежал по лестнице. Как в старые добрые времена, когда слыл уважаемым человеком.

Артем и Денис должны были дождаться Егорку и остальных в их дворе, чтобы отправиться в котелку все вместе. Подходя к Егоркиному двору, они заметили в отдалении сгорбленную тощую фигуру в майке-алкоголичке. Вокруг глаза красовался огромный синячище, а красный шов был виден даже издали. Колорита добавляли свалявшиеся колтуны на голове.

— Смотри-ка, это ж дядь Юра! – воскликнул Артем. Он порывался было подобрать что-то с земли и метнуть в алкаша, но Денис схватил его за локоть и потащил прочь.

Дядь Юра не заметил их. Даже не повернул головы. Просто брел своей дорогой.

Димон не думал, куда шел и зачем. Лишь бы подальше. Подальше оттуда. После смерти деда жизнь превратилась в кошмар, которому не было видно конца. Мать просто не замечала сына, отец всякий раз отмахивался, когда тот к нему обращался. От беспрестанного крика разрывалась голова.

Наконец мать выдохлась, перестала орать и впала в тяжелое оцепенение. Она просто сидела целый день в кресле. Не отзывалась, когда к ней обращались, – просто сидела и смотрела в стену.

Димону казалось, что она вот-вот начнет приходить в себя и встанет, чтобы сходить в туалет или поесть. Но нет. Она сидела, не меняя положения и не произнося ни слова, весь день и всю ночь.

Ничего не изменилось и утром. Отец на коленях умолял ее хотя бы поесть. Клялся ей в любви, уверял, что жизнь продолжается, напирал на благоразумие: дескать, пролежни появятся; как тебя, дуру, потом лечить.

Что бы он ни делал, все натыкалось на глухую стену апатичного безразличия. Она как будто вообще не слышала его голоса. Ей было просто все равно. Ей стал безразличен весь мир. И не из-за того, что дед умер, – с этим-то можно примириться.

То, как он открыл глаза, когда гроб закрывали крышкой… то, как его корчило… и они все равно заколотили ящик, спустили вниз, закидали сверху комьями земли. А потом, через несколько дней, эта разворошенная могила с пустым гробом. Все вокруг перепачкано, грязь раскидана и размыта ночным дождем.

И его нигде нет.

В конце концов дядя Витя не выдержал, схватил жену за плечи, поднял с кресла и принялся трясти так, что у нее заклацали зубы.

— Лучше бы ты сама сдохла, мразь! – ругался он, не переставая трясти супругу. Ее нечесаная копна черных волос взметалась в воздух, словно зловещий ураган, несущий беду и разрушения.

Наконец она с невесть откуда взявшейся нечеловеческой силой вцепилась ногтями мужу в лицо. Ее руки залила кровь.

С воплем боли и отчаяния дядя Витя ударом отбросил ее обратно в кресло. Она свернулась калачиком и превратилась в бесформенную груду тряпья и волос. А он ринулся на кухню, к раковине, чтобы умыть окровавленное лицо.

Взбесившееся, больное животное!

Испуганный Димон неслышно подошел к отцу, склонившему голову над раковиной, куда стекала перемешавшаяся с кровью вода. Розовые капли разбрызгивались на белую поверхность газовой плиты, мутным дождем падали на пол.

— Пап…