Книга Закрыть гештальт, страница 25 – Анна Шнайдер

Гриша с резким стуком поставил кружку на стол, вскочил с табуретки, подошёл к одному из шкафчиков, вытащил оттуда… коньяк и рюмку, налил себе немного и залпом выпил, не закусывая. Словно поминал.

А я, глядя на него, думала о том, что у всех нас, наверное, есть свои незакрытые гештальты.

Я мучаюсь от недоверия ко всем окружающим меня людям — из-за того, что единственный человек, в которого я верила и которого полюбила, предал меня.

А Прозоров настолько терзался чувством вины из-за своего поступка, что не мог простить сам себя и построить нормальные отношения, словно прокажённым себя считая. И как бы я ни была обижена на него за прошлое, в настоящем я хотела снять с него этот груз.

Пусть живёт. Пусть не мучается. Пусть будет счастлив.

— Помнишь, почему ты назвал меня птицей? — спросила я вдруг зачем-то, и Гриша замер, не успев налить вторую рюмку. Поставил бутылку обратно на столешницу, рюмку — в раковину, вернулся к столу, сел на табуретку и ответил, глядя мне в глаза:

— Конечно, помню. Потому что ты Жарова. Жар-птица. А жар-птица в наших сказках — как феникс в европейской мифологии. Бессмертная птица, способная восстать из пепла.

Я кивнула, а затем, не разрывая наших взглядов, протянула Грише руку ладонью вверх.

— Я думала, что после твоего поступка превратилась в пепел. Но ошиблась. Пеплом стала не только я. Ты тоже. Давай поможем друг другу возродиться?

Он вздрогнул, словно от неожиданности, и посмотрел на меня неверяще, но очень тепло.

А потом положил поверх моей ладони свою руку и робко, почти незаметно улыбнулся.

Григорий

Он не мог поверить своим ушам.

Инна… пошла навстречу. Сама.

Он не обольщался: конечно, её предложение не означает ничего романтического. Она просто хотела зарыть топор войны. И в её глазах он видел искреннее, настоящее желание помириться.

Что ж, пока ему хватит и этого.

Он ведь и не рассчитывал на подобный эффект, когда рассказывал Инне о своём состоянии. Просто исповедывался, как грешник священнику.

— Пойдём, — произнёс Гриша, вставая, и Инна, не сопротивляясь и не уточняя, куда он собирается её вести, послушано последовала за Прозоровым. Прошла по коридору, с интересом разглядывая стены, и тихо спросила:

— А кто обставлял квартиру? Ты или…

«Алла» она не произнесла, но Гриша понял и так.

— Ремонт делала организация, я заказывал дизайн-проект. Описывал, что хочу видеть. Потом корректировал. Но это было давно, ещё до того, как я встретил Аллу. Детская раньше была тренажёрным залом. Когда Валя родилась, переделали. Там очень красиво, я тебе потом покажу.

Хотел добавить: «Утром покажу», но промолчал. Спугнёт ещё…

Он привёл Инну в свою комнату. Здесь Гриша тоже сделал ремонт — через три месяца после смерти жены, поняв, что иначе сойдёт с ума. Остальную квартиру не трогал, но спальню переделал полностью.

Сейчас комната больше напоминала холостяцкую берлогу, чем семейное гнездо — этого эффекта Прозоров и добивался. Светлые, почти белые стены, покрытые фактурными обоями под покраску, тёмно-серый ламинат на полу, бирюзовые занавески — единственное яркое пятно в комнате. В углу — двуспальная кровать, застеленная вязаным белым покрывалом. Сначала Гриша хотел поставить её в центр комнаты, но потом вспомнил, что Валя любит прибегать к нему по ночам и решил, что лучше в угол — чтобы дочь, крутящаяся во сне похлеще любой юлы, не свалилась с кровати.