Книга Развод. В одном направлении, страница 38 – Ева Шах

Я молчал секунду дольше, чем нужно. Офис на набережной был не просто недвижимостью. Он был трофеем. Панорамные окна, терраса, стекло, бетон, вид на реку и весь тот набор символов, которые мужчины вроде меня покупают не только для сотрудников, но и для подтверждения собственной победы над молодостью, бедностью, сомнениями и отцовскими голосами в голове.

— Считайте, — сказал я. — Если продажа части площадей даст устойчивость — продаём.

— А терраса?

— Террасу оставим, — ответил я. — Должно же у людей быть место, где можно выйти и вспомнить, что они не графики.

Он не улыбнулся. Ну и ладно. Некоторые фразы не для того, чтобы нравиться.

После совещания я действительно вышел на эту террасу. Стоял, смотрел на реку и думал о том, как много в моей жизни было построено по принципу компенсации. Не просто успех. А успех как доказательство. Не просто деньги. А деньги как броня. Не просто офис. А офис как памятник собственной значимости. И как мало в этом было реальной жизни — той самой, которой потом не хватает на кухне, в школе, в разговоре с детьми, в постели с женщиной, которая смотрит на тебя и хочет знать не твою капитализацию, а тебя самого.

Телефон пиликнул. Варя.

«Глеб говорит, детям полезно будет походить к нему несколько раз. И нам с тобой тоже. По отдельности. И, возможно, вместе.»

Я перечитал. Потом ещё раз. Несколько месяцев назад сама идея идти к психологу казалась бы мне формой капитуляции или, в лучшем случае, модной городской слабостью. Сейчас она казалась просто разумной инвестицией. В детей. В шанс не тащить дальше всю ту хрень, которую мы и так уже наворотили.

Я написал:

«Я согласен.»

Ответ пришёл быстро:

«Даже не пошутил про “чувства — не мой KPI”?»

Я невольно улыбнулся.

«Прогресс. Работаю над прошивкой.»

Через минуту пришло:

«Страшно бесишь, когда вот так нормально отвечаешь.»

Да. Это было очень в стиле Вари. Если уж дать теплу появиться, то обязательно слегка ткнуть в него палкой. Чтобы не расслаблялось.

На следующей неделе у нас была первая общая встреча с Глебом. До этого я уже приводил к нему детей, и он каким-то образом за двадцать минут сумел вытащить из Марка больше честных фраз о происходящем, чем мы с Варей за три месяца.

«Я боюсь, что если мама и папа перестанут шутить, всё реально плохо», — сказал Марк, пока раскручивал в пальцах игрушечный самолётик.

Я тогда сидел напротив и чувствовал, как внутри всё сжимается. Потому что, конечно, он прав. Наш юмор давно стал одним из последних мостов через разлом. Пока мы могли поддевать друг друга без ненависти, между нами ещё что-то жило.

Вечером после разговора с детьми я поехал не в офис, а домой. То есть в квартиру, которую раньше считал логистической точкой, а теперь всё чаще воспринимал как пространство, где надо научиться жить не в ожидании следующего кризиса, а между ними. С непривычки это получалось плохо.

На кухне стояла чашка из-под кофе, оставленная утром. На диване лежала забытая игрушка Сони. На холодильнике красовался рисунок: четыре человечка и подпись кривыми буквами «наша комада». Без «н». Марк всегда спешил в главном.

Я сел на диван и понял, что впервые за много лет не хочу компенсировать внутреннюю пустоту покупкой, работой или разговорами с людьми, которым от меня нужен только прежний удобный гений. Я хочу, чтобы это место стало не промежуточной базой между делами, а жизнью. Пусть другой. Скромнее. Тише. Но настоящей.