Книга Падшая, страница 50 – Инна Дворцова

Раздался требовательный, короткий стук в дверь.

Варя метнулась открывать, но я остановила её вялым жестом. Сама. Я хозяйка. Или, по крайней мере, должна ею быть.

Отодвинула тяжёлый засов. Дверь распахнулась.

На пороге стоял мужчина лет тридцати-тридцати пяти. Высокий, широкоплечий. Лицо властное, с резкими чертами, словно высеченное из камня. Пронзительный, холодный взгляд серых глаз, который, казалось, видел меня насквозь, до самого дна моей отчаявшейся души.

— Елизавета Викторовна Полякова? — спросил он. Голос был низким, спокойным, но в нём слышалась сталь.

— Она самая, — ответила я безразлично, даже не пытаясь выпрямить спину. — А вы кто такой, чтобы врываться в мой дом?

Он слегка приподнял брови, удивлённый моим тоном, но ответил вежливо, хоть и с ноткой иронии:

— Генерал-губернатор Приграничья, князь Михаил Андреевич Белозеров, — слегка поклонился он. — И я здесь, потому что получил донесение. В поместье рода Стрешнёвых, которое тридцать лет стоит пустым и находится под особой охраной короны, незаконно поселились какие-то бродяги. И, судя по ночному светопреставлению, бродяги эти балуются опасной, незарегистрированной магией, угрожая спокойствию края.

Он шагнул через порог, тесня меня вглубь холла.

— Документы, — коротко бросил он, снимая белую перчатку. — Дарственная, подорожная. И внятное объяснение, почему вы решили, что можете занять государственную собственность, не уведомив власти.

— Это не государственная собственность! — Вяло возразила я, даже не пытаясь изобразить праведное возмущение. — Это наследство моей матери, урождённой княжны Стрешнёвой, а по мужу графини Поляковой.

— Формально вы правы. Но почему по прибытии вы не зарегистрировались в канцелярии Усть-Рубежного? Это грубое нарушение протокола безопасности в зоне повышенного магического риска.

— Мы... мы не успели, — тихо ответила я, прислонившись плечом к стене, чтобы не упасть. Голова кружилась, перед глазами плыли цветные пятна. — Мы только приехали. И сразу... дела.

Генерал смотрел на меня странно. Не как на преступницу или нарушительницу закона, а как опытный врач на безнадёжно больного пациента. Он шагнул ближе, нарушая все мыслимые правила приличия, взял меня за подбородок тёплыми пальцами и заглянул в глаза. Я даже не попыталась отстраниться. Сил не было.

— Вы бледны, графиня, — заметил он, и в его голосе прозвучала неожиданная, пугающая мягкость. — И ваши люди тоже выглядят... подавленными. Словно из вас жизнь пьют через соломинку.

— Мы устали с дороги. И ночи выдались беспокойными, — пробормотала я, отводя взгляд. Его глаза были слишком живыми, слишком яркими для моего серого мира.

— Беспокойными? — переспросил он, не отпуская мой подбородок. — Неудивительно, что вам всё равно. Вам хочется, чтобы я ушёл, и вы могли лечь и умереть прямо здесь, на полу.

— Да, вы правы, мне всё равно, — эхом повторила я, чувствуя, как по щеке катится одинокая слеза. — Уходите или оставайтесь. Сажайте в тюрьму. Как хотите.

Белозеров отпустил меня и перевёл взгляд на Варю, которая жалась в углу, как испуганный зверёк, на понурого Степана, опустившего топор. И в его глазах мелькнуло понимание пополам с профессиональным интересом охотника.

— Графиня, вы не просто устали. И это необычная депрессия от переезда в глушь. У вас в доме поселилась кикимора.