Книга Падшая, страница 98 – Инна Дворцова

Я стояла во дворе, слушая, как затихает птичья песня, и чувствовала, как что-то внутри меня, ноющее и тревожное, наконец отпустило.

У моей крепости теперь были свои крылья. Осталось научить их летать.

Письмо я нашла случайно поздним вечером. Точнее, оно нашло меня.

Филин уже третий день обживал башню, превращая её в птичий дворец. Снизу доносились его негромкие, переливчатые посвисты, которыми он разговаривал с птицами, и их ответные трели. Степан с Варей давно ушли каждый к себе. Лукерья хлопотала в конюшне, а Тихон, по своему обыкновению, расположился за печкой.

Я сидела в спальне, разбирая мамину шкатулку из чёрного дерева, ту самую, что отец сунул мне в руки в день отъезда. С тех пор я открывала её не раз: доставала драгоценности, чтобы полюбоваться, пересчитывала деньги в кошельке.

Но на дно шкатулки не заглядывала. Не было нужды или, если честно, не хватало духу.

Сегодня что-то изменилось. Может, поездка в Усть-Рубежный и знакомство с Филином придали мне уверенности. Может, письмо Камиллы, которое я перечитала утром с холодной злостью, заставило искать ответы не в чужих словах, а в маминых.

А может, дом подтолкнул. Весь день половицы в моей комнате поскрипывали особенно настойчиво, словно указывая на угол, где стояла шкатулка.

Я подняла крышку и вдохнула привычный запах сандалового дерева и старых маминых духов, которые я помнила с детства, хотя мне было всего шесть, когда она умерла. Под бархатной подкладкой, где лежали серьги и ожерелье, пальцы нащупали плотный край бумаги. Осторожно потянула.

Подкладка отошла, и на моих коленях оказался толстый конверт. Запечатанный сургучом, на котором был оттиснут герб Стрешнёвых: переплетённые ветви Дерева Первого Сада, те самые, которые украшали мешочек с семенами. Сургуч был тёмно-зелёным, цвета нашего рода.

Руки дрожали. Я вспомнила слова отца, произнесённые в момент прощания: «В шкатулке есть письмо от твоей матери. Она написала его перед смертью. Я не читал. Оно запечатано».

Всё это время я носила его с собой и не открывала. Боялась, что мамины слова раздавят меня окончательно. Что я не выдержу нежности от той, кого давно потеряла.

Но сейчас я была другой. Не столичной барышней, обливающейся слезами. Я была хозяйкой Чёрного ручья. И если мама оставила это письмо именно для меня, значит, пришло время его прочесть.

Я сломала печать. Сургуч треснул с тихим хрустом, рассыпавшись зелёной пылью на подол платья.

Внутри лежали несколько листов плотной, пожелтевшей бумаги, исписанных знакомым почерком. Я узнала его: чуть наклонный, с длинными петлями на буквах «д» и «у», аккуратный, но торопливый, словно мама боялась не успеть.

Она и не успела. Она умерла через три дня после того, как написала это.

«Моя дорогая Лиза,

Если ты читаешь это письмо, значит, случилось то, чего я боялась и к чему готовилась. Ты вернулась в Чёрный ручей. В дом, из которого я когда-то сбежала, думая, что спасаю себя, а на самом деле лишь откладывая неизбежное.

Прости меня, родная. За всё прости. За то, что не рассказала правду при жизни. За то, что оставила тебя одну. За то, что была слишком трусливой, чтобы принять свою судьбу, и переложила этот груз на твои хрупкие плечи.

Но ты не хрупкая. Я знала это с первого дня, когда взяла тебя, новорождённую, на руки, и ты не заплакала. Ты смотрела на мир серьёзными глазами. Ты родилась сильнее меня, Лиза. Сильнее бабушки. Может быть, сильнее всех Стрешнёвых, что были до нас.