Книга Петля Сергея Нестерова, страница 181 – Руслан Григорьев

Нестеров вспомнил вчерашний тост Сосо, этого душевного, отзывчивого человека, и покраснел от стыда. Значит, только для того, чтобы поддержать и успокоить московского гостя – размазню он всерьез рисковал своим здоровьем? «Тряпка!» – подумал Сергей про себя, добавил еще несколько крепких слов в свой адрес, но признаваться Гоглидзе в содеянном почему-то не стал, смалодушничал, наверное.

— Игоряха, так ты в Кандагаре был?

— А ты думаешь, мы только в Кабуле воевали, – усмехнулся Гоглидзе. – Нет, дорогой. Зона наших действий – весь Афганистан. Что касается непосредственно нашей группы, то после Краснодара нас перебросили в Фергану, где окончательно доукомплектовали, и через короткое время в составе созданного комитетского спецподразделения, воздухом закинули в Афганистан на разные точки. Я в числе первых вместе со своими товарищами оказался в Кандагаре, где размещался тогда ООНовский городок с бассейном, медпунктом и прочим. Мы, конечно, сначала рванули туда, поближе к цивилизации, но руководство решило, что наше присутствие в городке, при такой стесненности ни к чему хорошему не приведет. Поэтому дали команду: размещаться за городом, недалеко от аэродрома, где базировалась наша авиация, там же мотострелковая бригада стояла, располагались всякие объекты, службы, а мы были частью всей этой структуры. Но это уже была пустыня. – Гоглидзе налил в стакан минералки и выпил залпом. – Пыль вездесущая, солнце совершенно неумолимое и ветер «афганец»: с двенадцати до двух, как по расписанию. В полдень пустыня запускала как будто турбину и бросала на тебя сплошной поток мельчайшего, как сухой цемент, едкого, скрипящего на зубах пыльного пороха. Дышать становилось практически невозможно. В эти два часа мы все, кто не занят по службе, скрывались в палатках. В первые дни, как только устроились, лежали еще на раскладушках, двухъярусные койки нам потом поставили. Рядом с моей раскладушкой стояла раскладушка моего друга Мамиа Аласания, между нами – тумбочка, на ней две фотографии: справа – сын Мамии Ираклий, слева – мой Димка. Лежим… и такое чувство было, не ностальгия даже, а что-то еще… Такая тоска в той области, где, говорят, душа находится. Что-то гнетущее, тяжелое, как камень. Все время улетаешь мыслями на родину, и так нестерпимо хочется оказаться там, а не здесь, в этой враждебной постылой пустыне. Лежим, молчим, каждый думает о своем, я что-то расслабился, нервы отпустило, и не заметил, как заснул. Мне снилась моя родная Самтредия… Картина вечернего захода солнца. Оно заходит, огромное, оранжево воспаленное… оно еще не совсем зашло и висит над землей… Это тот час, когда весь скот, который пасут по очереди соседи, возвращается домой. У нас была корова, красивая такая, бежевая, как крепкий чай с молоком. Вот она наелась травы за целый день, напилась досыта и подходит к воротам. Она никуда не уйдет, нет. Она будет стоять у ворот, обозначая свое присутствие негромким, не очень тягучим мычаньем, не тревожным, нет, а, как бы говоря: я здесь, я пришла. Если ты не выйдешь к ней сразу, она повторит свое терпеливо-протяжное «му-у». Но никто на этот ее зов не опаздывал. Калитку первой открывала бабушка; корова знала, куда ей идти, сама становилась в стойло. Обязательная вечерняя дойка… И все это на фоне запаха горелой чаргелы, так в Имерети называют сухие кукурузные стебли, оставшиеся от срезанных с них початков. По осени эти стебли сжигают, и весь воздух в округе насыщается этим неописуемо сладким, вкусным, с легкой горчинкой, запахом… Запахом родины.