Книга Дороже жизни, страница 125 – Георгий Кубанский

Среди своих друзей Федя считался неутомимым ходоком. И все же после часа стремительного движения по бездорожью за бегущей собакой он весь взмок. А старый Каллуст широким, чуть скользящим шагом (сказывалась многолетняя привычка к лыжам) шел за Толом, изредка похваливая его, сбиваясь с русского языка на саамский:

— Ай, пенно! Мун шиг пенно!^[11] Тол найдет людей. Воротимся мы к нашим олешкам. Умный Тол получит сладкую кость и много мяса…

Чем дальше удалялись они от остатков костра, тем менее бодро звучал голос старого Каллуста. Шаг его замедлился. Теплившаяся в душе старика слабая надежда, что след свернет в сторону от моря, исчезла. Тол тянул прямо к страшившему старика Дурному месту. Где-то там, на берегу глубокого незамерзающего моря, обосновался грозный Чан Рушла. Русский черт! Старый Каллуст издавна боялся чертей. Очень боялся! Но все же свой, саамский черт был ему ближе, понятнее. От своего черта можно спастись старинными заклинаниями, амулетами. А русский черт! Он же не знает саамских амулетов, не понимает саамских заклинаний!

Пока старый Каллуст предавался невеселым размышлениям, Тол все той же ровной рысцой поднялся на мягко закругленный, невысокий гребень. Впереди открылось бескрайнее холодное море с одинокой скалой-часовым, над которой носились потревоженные чем-то птицы. Под косыми лучами ночного солнца море переливалось тяжелыми бронзовыми бликами.

А пес, упруго вытянув косматый хвост, стремительно шел по следу.

Время от времени он останавливался, поджидая отстающего хозяина. Остальные люди для работающего Тола не существовали.

— Устал, Каллуст? – спросил Прохор Петрович. – Отдохнуть хочешь?

— Если б Чан Рушла хотел отдохнуть! – вздохнул старик, еле переступая все более тяжелеющими ногами.

— Опять ты! – досадливо отмахнулся Прохор Петрович. – Русский черт или саамский… Один черт!

— Нет! – убежденно ответил старый Каллуст. – Русский черт хуже.

Растущий страх все сильнее сковывал его движения. Вернее, даже не страх, а страхи. Старик боялся засевшей в Дурном месте нечистой силы, бесследно уничтожавшей сильных, смелых и хорошо вооруженных людей. Ему хотелось повернуться и бежать, бежать не оглядываясь назад, – в тундру, к дорогим его сердцу олешкам. Желание это тут же заглушала другая мысль: как вернется он в куваксу и скажет своим, что бросил людей возле Дурного места?

Первый страх словно опутал ноги, мешал идти вперед. Второй настойчиво толкал в спину, не давал остановиться.

Сумятица в мыслях старика все усиливалась. А верный Тол, выполняя его приказ, уже спускался к морю.

Неожиданно из густой березовой заросли, оставшейся в сотне метров левее следа, выбежал мальчишка в распахнутой стеганке и измятой шапке с болтающимися ушами.

— Федя! – кричал он на бегу. – Фе-едь!..

— Петька!

Федя крепко обнял запыхавшегося чумазого мальчугана.

— Видел их? – И почувствовал, как Петька сразу как-то обмяк. – Где они? – встревоженно встряхнул мальчугана Федя. – Говори скорей!

— Там, – Петька, не оглядываясь, махнул рукой назад. – В море.

— В море? – Федя невольно отступил от мальчугана.

— Так я и знал, что не поверишь! – огорченно вздохнул Петька. – Даже и говорить не хотел.

— Как в море? – Федя от волнения не находил нужных слов. – Да говори же!

— Не знаю я… – Петька запнулся, и голос его зазвучал почти испуганно: – Сам ничего не понимаю. Шли они, шли. Дошли до самого берега и пропали. Все пропали! Вместе с теми чертями.