Книга Собаня, страница 131 – Алекс Лоренц

Щупальце изогнулось и принялось сильными рывками погружаться в обезображенное уже тело библиотекарши. Летели брызги крови, взметывались выдернутые из утробы внутренности.

Все это заняло какие-то ничтожные мгновения. Во мне боролись два порыва: один – сигануть в окно вслед за Саней, рискуя остаться изувеченным на всю жизнь; другой – ринуться по длинному коридору, где тварь настигнет меня в два прыжка, если захочет.

Гадина вдруг замерла, щупальце застыло в воздухе. Голова каким-то неестественно быстрым движением повернулась ко мне. На меня смотрели громадные глаза – чудовищный размер для такого крошечного сморщенного лица. Полностью мутно-желтые – лишь в самой середине чернела крохотная точка зрачка.

Щеки в ухмылке разъехались в стороны, обнажив два длинных ряда передних зубов – таких же поблескивающих черных жал, как на конце щупальца, разве что поменьше.

А потом старуха моргнула. Лишь раз. И это было самое страшное. У нее было восемь век – с четырех сторон каждого глаза. И были они все треугольные.

Они сомкнулись, образовав ровные тонкие кресты… и разомкнулись. В моем пищеводе расплескался жгучий, словно серная кислота, ужас. Я со всех ног бросился прочь по коридору. А гадина продолжила терзать мертвое тело моей спасительницы.

Статью я так и не закончил. У меня случился сильнейший нервный срыв. Несколько дней подряд я приходил в редакцию и пнем торчал за рабочим столом, не в силах напечатать ни строчки. Отгремели вести о пожаре, что дочиста уничтожил пятиэтажку-малосемейку. Похоронили останки тех, кого сумели опознать. (Семена Павлова не нашли, закопали пустой гроб.) Власти расселили погорельцев. А я все сидел в ступоре. По моей вине наша газета осталась в стороне от громкого события. О том, что на самом деле произошло той ночью, так никто и не узнал. Официальная версия гласила: по неустановленной причине произошло возгорание, огонь пошел гулять по ветхим конструкциям, а газопровод сыграл в этой драме роковую роль.

Захарыч какое-то время обеспокоенно наблюдал за мной и в конце концов не придумал ничего лучше, чем отправить меня на полгода в оплачиваемый отпуск – поправить здоровье. Поправлял я его способом вполне традиционным – ударно закладывал за галстук, пока не превратился в размочаленное, мелко трясущееся подобие себя прежнего. С работы пришлось уволиться.

Смирнов, вывалившись из окна четвертого этажа, сломал ногу в трех местах. Его увезли на «скорой». Я его не навещал и больше не видел. Жизнь у него покатилась под откос – это я узнал в начале двухтысячных из громких новостных репортажей. Однажды ночью Саня пошел в туалет и испугался вернувшейся с дискотеки дочки-подростка, которая что-то уронила в темноте на кухне. Ножом, который он зачем-то все время держал на прикроватной тумбочке и носил с собой в туалет, старик ее заколол. А потом забился в угол и вопил, вопил, вопил не своим голосом, выставив перед собой окровавленное оружие. Я видел его по телевизору: задержание снимала пресса. Это действительно был глубокий старик – иссохший, седой, мешки под глазами. Передвигался он с большим трудом: кости после тройного перелома неудачно срослись. Наверное, самозабвенно пьянствовал, как и я. После убийства дочери загремел в психушку – в компанию к тем, кого когда-то лечил.