Книга Темная сторона равновесия, страница 8 – Ксения Солар

— Да, мам. Уже месяца три, — тихо ответила девочка.

Мама моргнула, кивнула. А потом, уже из кухни, не оборачиваясь, бросила:

— Может, не будешь надевать белую? Лучше темную. Чтобы не так… заметно.

Ева стояла перед зеркалом и недоуменно пыталась понять, что именно должно быть «не так заметно». Грудь? Разве она делала что-то неправильное, просто взрослея?

В школе было одновременно проще и страшнее. Дима Соколов, сидевший за соседней партой, на перемене толкнул ее локтем и сообщил с видом эксперта:

— У тебя уже сиськи. Тебе надо лифчик носить.

Это не было насмешкой. Гораздо хуже — это была констатация факта. Словно ее тело принадлежало общественному достоянию, о котором нужно докладывать окружающим. И спасибо Диме, что вовремя заметил, иначе она так и ходила бы в неведении. Ева покраснела, не нашла слов в ответ, но навсегда запомнила это липкое ощущение. Она вдруг стала слишком видимой.

На физкультуре учитель бросил:

— Ева, ну что ты как недотепа, беги быстрее.

Она бежала. Бежала изо всех сил, чувствуя, как каждый шаг отдается в теле, которое внезапно оказалось слишком заметным и слишком большим.

Лето, база отдыха. Тетя Лида, щурясь на солнце, окинула Еву оценивающим взглядом и сказала маме:

— Она у тебя поправилась. Ничего страшного, возраст. Потом пройдет.

Ева уткнулась в полотенце, делая вид, что ничего не слышит. Но слово «пройдет» врезалось в память. Что именно должно пройти? Ее тело? Ее форма? Она сама?

К четырнадцати годам Ева интуитивно выработала стратегию выживания в пространстве, где чувствовала себя слишком большой. Широкие темные толстовки. Волосы, забранные так, чтобы не привлекать лишнего внимания. Коротко остриженные ногти. Она делала все возможное, чтобы раствориться и стать невидимой.

Когда ее вызывали к доске, она отвечала спокойно и точно. Но после не задерживалась: садилась на место, вжимала плечи в толстовку и исчезала. Было лишь смутное ощущение, что нужно как-то уменьшиться.

Однажды мама нашла дневник. Не читала, конечно — просто увидела, как Ева раскрыла его на столе, и заметила черную обложку без рисунка.

— Ты бы что-нибудь по-веселее выбрала. С котиками, с цветочками, — сказала она.

Мама не понимала. Котики и цветочки были про других девочек, которые помещались в «норму». Ева в норму не помещалась. Ей нужен был черный.

В тот год она впервые попробовала нарисовать что-то на руке. Шариковой ручкой, тонкой линией по внутренней стороне запястья — просто штрих. Потом еще один. Хаотичный, но подчиняющийся внутренней закономерности, которую видела только она. Это значило: «Мое тело — мое полотно. Я решаю, что на нем». Вечером она смыла рисунок. Вода стерла чернила, но ощущение осталось.

Сейчас, сидя с Леной, Ева поняла: тогда она пыталась хоть как-то вернуть себе право распоряжаться собственным телом. Линией, черным цветом, тишиной. И теперь это чувство вернулось твердой и спокойной мыслью: «Я имею право решать, что происходит со мной».

В шестнадцать Ева влюбилась. Это было так банально, что даже стыдно. Он учился в параллельном классе — невысокий, с кривой улыбкой и смешной фамилией. Просто однажды на школьном дворе он сказал ей:

— У тебя волосы классные. Как огонь.

Сердце Евы сделало странное движение — длинный, тягучий вдох, словно она впервые за три года получила разрешение дышать. Она не ответила ничего. Кивнула, покраснела и ушла. Но вечером, стоя перед зеркалом в ванной, впервые за долгое время распустила волосы и посмотрела на себя.