Книга Царь Скорбь, страница 380 – Джо Хилл

Толкая перед собой снегоуборщик, Гвен размышляла, вертела проблему Колина в голове так и сяк. Вскоре ее осенило: возможно, проблема не только в Колине, но и в Донне. Могла ли Донна согласиться с убийством Артура, а то и вдохновить Колина на эту затею? Думать так не хотелось, но исключать такой поворот тоже пока не стоило. В конце концов, Артур собирался избавиться от Царя Скорби – то есть лишить их компанию возможности карать злодеев, а как там сказала Донна после «Блэк Крикет»? «Хочешь спросить, от кого, на мой взгляд, больше пользы? Так я отвечу: слава Царю!»

Одним словом, отношения с драконом Донну не волновали, а Колина – так и вовсе радовали. С каким удовольствием он составлял ежегодное меню, список врагов, и выбирал, кого из них скормить их ручному ящеру на сей раз! Все это нравилось Колину с самого начала, как бы он ни изображал сожаление да неохоту, поскольку сожаление с неохотой придавали ему более приемлемый вид в глазах друзей. Возможно, он убеждал себя, что их затея необходима и даже нравственна: ведь убивали они только тех, кто заслуживал казни…

А вправду ли?

У Гвен тревожно защекотало внутри, словно живот битком набит живыми муравьями. Из всех вопросов, заданных ею самой себе за последние трое суток, с этим хотелось разбираться меньше всего. Говоря откровенно, ее давно перестало интересовать, кого Колин скармливает Царю Скорби. Это утратило для нее всякую важность после того, как Артур спустился под землю со Стю Пальчиком и не вернулся назад. Дождавшись своей очереди, Гвен делала выбор, и этого было довольно. По воскресеньям после обеда она волонтерствовала в хосписе Святого Даниила, а находился он совсем неподалеку от рэкхемского кампуса, в виду часовни и библиотеки, и дважды за последние десять лет облегчала кому-нибудь уход из жизни, как облегчила в свое время смерть Луэллина. В две тысячи девятом – Роуз Элрой, когда-то преподававшей в Рэкхеме английскую литературу, специализируясь на поэзии эпохи романтизма. Страдавшей стремительно прогрессирующей болезнью Альцгеймера, ей очень хотелось умереть, прежде чем она забудет Шелли. Сжимая в руке руку Гвен, она отхлебнула слезы из кубка и слегка улыбнулась.

— От боли сердце замереть готово и разум – на пороге забытья, – с немалым удовлетворением проговорила она, выдохнув облачко искр. – Как будто пью настой болиголова. Как будто в Лету погружаюсь я^[266].

В две тысячи тринадцатом Гвен предложила кубок широкоплечему, длинноволосому американскому индейцу по имени Эдди Постучи-по-Дереву, умиравшему от эмфиземы и диабета и очень хотевшему уйти из жизни, пока ему не ампутировали ноги. В тысяча девятьсот восемьдесят девятом он занял двадцать третье место в Бостонском марафоне^[267], а уже в девяностых, ни много ни мало, выиграл скандинавский Лидингёлоппет^[268]. Теперь он мечтал об одном: убежать в загробную жизнь на собственных ногах и с разбегу обнять жену, умершую тридцать лет тому назад. Овдовевший, во второй раз Эдди так и не женился.

Как только Эдди, отхлебнув слез, выдохнул облако дыма, Гвен спросила, что он чувствует, и Эдди, совсем как Луэллин, ответил:

— По-моему, у меня душа горит!

— Что же в этом хорошего? – встревожилась Гвен.

Эдди качнул головой, лукаво, уверенно улыбнулся, приподнял кустистые брови.