Книга Царь Скорбь, страница 43 – Джо Хилл

На второй неделе ноября Артур вынес из библиотеки трактат о судостроении 1765 года, в переплете телячьей кожи, отпечатанный на тряпичной бумаге, ценой около двух косарей. В Германии студенты колледжей тащили кувалды к Берлинской стене, взбирались на ее руины, махали флагами, вскидывали над головами сжатые кулаки. Коммунизм в Восточной Германии схлопнулся, рухнул, однако Артур его падения, потрясшего целый мир, практически не заметил.

Под конец третьей недели он снял было с полки первое, 1883 года, издание «Франкенштейна», книгу настолько редкую, настолько ценную, что ее стоимость могла бы покрыть не меньше трети от затребованной Джейн Найсуондер суммы. Но стоило ему сунуть книгу в рюкзак, голова странным образом закружилась, к горлу подступила волна тошноты, сердце заныло, дрогнуло. Такая ценность… Нет, это слишком! Не сумев пересилить себя, он вернул «Франкенштейна» на место, а взамен сдернул с полки первое издание «Всех этих юношей печальных»^[47] Фицджеральда.

Подумывал он, не стащить ли книг на шестьдесят тысяч долларов в один прием, но Гвен отсоветовала.

— Скажи им, что сразу так много брать нельзя. Скажи, что рядом всегда есть еще кто-нибудь из студентов, а из-за этого приходится остерегаться. Приноси по паре книжек, не больше – одна ценой в тысячу, другая в две.

— Но я же смог бы выплатить долг уже ко Дню благодарения.

— И что, по-твоему, произойдет дальше? – саркастически осведомилась Гвен. – Думаешь, они пожмут тебе руку, скажут, что вести с тобой дела – одно удовольствие, и больше ты их не увидишь? Думаешь, эти типы из тех, кому надоедают легкие деньги?

На выходных перед Днем благодарения Артур поехал в «Блэк Крикет», навестить мать. Скрепя сердце, ждал он встречи с Найсуондерами – в тот вечер на праздничный ужин в компании отбывавших срока родственников собралось больше полутора сотен посетителей, однако Найсуондеров среди них не оказалось.

Фуршет устроили в тюремном спортзале: чуть теплая индюшатина с бурой, на глазах застывающей, будто желе, подливой и бататовая запеканка под полудюймовым слоем подрумяненного зефира. Для семей в зале расставили складные столики, приличия ради накрытые скатертями в красно-белую клетку, а на столиках разложили белые карточки с указаниями, кому где сидеть. Свой столик Артур отыскал без труда, но матери нигде поблизости не оказалось. Занервничав, он совсем было собрался подойти к кому-нибудь из надзирателей и спросить, не задержали ли ее, не лишили ли свидания по какой-то причине, но тут Эрин поднялась на невысокий помост у дальней стены зала, одетая в обычный тюремный комбинезон, но с пасторской столой, накинутой на плечи. Ей выпало прочесть благодарственную молитву перед трапезой. Едва она улыбнулась собравшимся, Артуру показалось, будто он повернулся лицом к первым теплым лучам весеннего солнца.

— Ну, разве нам с вами не повезло? – заговорила она.

По залу волной прокатился смех: собравшиеся приехали навестить родных и любимых, отсиживающих кто по десятке за поджог, кто по двадцать лет за перевозку наркотиков, а кто и по тридцать лет за убийство.

— Большинство дам в этом зале не рассчитывали прожить так долго. Большинство наших родных также готовились расстаться с нами гораздо раньше. Многие из нас отдали бы что угодно, только б не совершать совершенного, забрать сделанное назад, и тем не менее наши гости нас любят и сегодня здесь, с нами… пусть даже пережили по нашей милости множество горя… и вы уж поверьте, девчата, это еще не все. Кто не пробовал индейки из тюремного кафетерия, тому горе неведомо.