Книга Битва темных душ, страница 95 – Вероника Фокс

Раум, всё это время стоявший у двери со сложенными за спиной руками, сделал шаг вперёд. В его фиолетовых глазах мелькнула тревога — глубокая, почти тёмная, — которую он старательно держал в узде, ради меня пытаясь казаться спокойным, собранным, надёжным. Но я видела, как она прорывалась сквозь эту сдержанность, как напрягались его плечи, как чуть сужались зрачки. Он боялся за меня. И от этого мне хотелось быть ещё твёрже — не ради гордости, а ради того, чтобы он мог хоть немного поверить: я справлюсь.

— Аврора, — произнёс он тихо, и в его голосе прозвучала та сдержанная настойчивость, с которой Раум говорил лишь о вещах, способных меня погубить. — Бруно движется. Его войска уже топчут границы, и коронация твоей сестры ближе, чем нам всем хочется думать. Каждая неделя, которую ты отдаёшь не войне, — это неделя, которую он забирает себе.

Я подняла на него взгляд — и, наверное, в нём было столько упрямой, почти стальной решимости, что Раум осёкся на полуслове. Ему не нужно было слышать мой ответ: он прочёл его в моих глазах ещё до того, как я открыла рот.

— Сначала семья, — сказала я, и каждое слово легло в тишину кабинета, как камень в фундамент — твёрдо, окончательно, без шанса на пересмотр. — Потом война. Я не стану королевой, которая бросает своих умирать, пока сама считает дни до битвы. Если я потеряю Ивви, я не прощу себе этого даже тогда, когда возьму трон Бруно. А трон, Раум, я готова отдать хоть завтра, если это спасёт хоть одного из тех, кого я люблю.

Раум молчал. Я видела, как в нём идёт внутренняя борьба: демон, обязанный служить своей королеве, яростно спорил с тем существом, которое давно уже перестало быть просто слугой — с другом, который знал меня слишком хорошо, чтобы не понимать, насколько бесполезна сейчас любая логика. Его плечи чуть напряглись, пальцы сжались в кулаки, а потом он медленно, будто преодолевая собственную волю, склонил голову. Спорить со мной было бесполезно — и он знал это лучше всех.

Дверь кабинета распахнулась с резким, чуть надтреснутым звуком и я обернулась, ожидая увидеть стражу или очередного вестника с тревожной вестью. Но на пороге стоял Надин.

Я невольно улыбнулась. Он ввалился в комнату так, будто этот дворец был его собственным домом — будто не было ни церемоний, ни титулов, ни тяжёлых решений, что висели в воздухе густым туманом. На сапогах песчаная пыль, хвост растрёпан, а на лице широкая, чуть насмешливая улыбка, от которой у меня всякий раз теплело где-то под рёбрами, словно пробивался сквозь холод первый луч солнца.

Торвин говорил, что он прибыл ещё утром, задолго до того, как мы с королём успели хоть что-то обсудить. И вот теперь Надин стоял на пороге, переминаясь с ноги на ногу, и явно тяготился вынужденным ожиданием — ему всегда было тесно в паузах и молчаниях, он рождён был для движения, для действия, для того, чтобы всё вокруг него жило быстрее.

— Ваше величество, — протянул он, склонив голову с нарочитой, почти театральной почтительностью, и в его голосе сквозила весёлая дерзость, которую я так ценила. — Вы, как всегда, прекрасны!

Я не удержалась от смешка и на миг тяжесть, сковывавшая плечи, будто чуть ослабла.

Он бросил косой взгляд на Раума, и тот лишь вскинул бровь — но промолчал. И я поняла: эти двое уже успели обменяться парой колких любезностей, пока я говорила с Торвином. В их молчании читалась привычная, почти семейная пикировка — та, что рождается не из вражды, а из долгого знакомства и взаимного уважения, спрятанного под слоями иронии.