Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 38 – Надежда Соколова

Она закрыла тайник — придавила половицу, проверила, что не скрипит, не выпирает, не выдаёт, — встала и погасила свечу. Мы пошли спать, ощупью, в темноте, по скрипучим половицам, и я легла на свою постель — на тюфяк, набитый соломой, — и укрылась одеялом, которое пахло дымом и травами. За окном шумел сад — ровно, тихо, как дышит большое живое существо; цвели яблони; и в доме — впервые за всё время — пахло не сыростью и пустой кашей, а хлебом, мясом и молоком. Этот запах стоял в комнатах, в сенях, в кладовой, и от него кружилась голова, и он был слаще любого вина. Я лежала и слушала, как в темноте дышат мои люди: Гвен — тяжело, с присвистом; Ирма — тихо, почти неслышно; Сальма — неровно, как дышат люди, которые ещё не привыкли спать спокойно; Марта — ровно, глубоко, как дышат те, кто знает, что сделал всё, что мог. Бертран не дышал в доме — он был в конюшне, с лошадьми. Я лежала и думала: сегодня мы ели. Завтра будем работать. Послезавтра придут мужики за яблоками — те самые, что помогали ставить забор, что поверили нам в долг, что приедут осенью с корзинами. А золото полежит. Полежит под половицей — тёплое, тяжёлое, нетронутое, — до того дня, когда оно понадобится. И я очень надеялась, что этот день настанет не скоро.

Еды хватило на две недели — ровно, как и рассчитывала Марта. Поросёнок вышел на три дня, если считать по-честному, с костями и жиром, с обрезками, с тем, что обычно выбрасывают; вяленое мясо растянули на неделю, отрезая по тонкому ломтику, по волокну; мука и крупа ушли в похлёбки и кашу, которая впервые за долгое время была не пустой, а густой — с луком, репой и морковью, с маслом, с солью. Гвен приносила птицу — не каждый день, но через день, иногда два; она уходила в лес затемно и возвращалась к вечеру, усталая, исцарапанная, и в её мешке то билась, то затихала, то была тишина. Ирма ставила верши на рыбу — ивовые, плетёные, хитро устроенные, — и возвращалась с корзиной мелкой серебристой мелочи, которую мы жарили на топлёном жире, и от этого запаха — жареной рыбы, жира, лука — дом переставал пахнуть нуждой. Бертран уходил в лес и возвращался то с зайцем, то с уткой, то ни с чем, — и тогда молча садился у печи и чинил упряжь, и в его молчании не было ни оправданий, ни вины.

А потом еда кончилась. Не сразу — постепенно, как всегда бывает: сначала вышли овощи, потом жир, потом сыр — последний кусок Марта разделила на шестерых и выдала поровну, никому не больше и никому не меньше, и Сальма, получив свою долю, посмотрела на неё долгим взглядом, будто не верила, что ей дают как всем. Осталась только крупа на дне мешка — серая пыль, смешанная с катышками, — немного соли, и то, что приносили из леса и с ручья. И вот тут мы снова сели считать. И снова считать было нечего.

Но зато сад — сад жил. Я выходила утром на крыльцо — на скрипучие ступени, которые так и не починили, — и смотрела на деревья, и сердце у меня сжималось не от голода, а от чего-то другого. На ветках, среди тёмной зелени, висели первые плоды — маленькие, ещё зелёные, твёрдые, размером с ноготь, — и их было много. Не везде: на старых яблонях меньше, на подкормленных больше, — но они были. Настоящие. Будущий урожай. Я трогала их пальцами — осторожно, как трогают что-то живое, — проверяла, не сбил ли ветер, не пошла ли тля, не скрутились ли листья, и говорила себе: если доживём до конца лета, эти яблоки нас прокормят. Если доживём. Если не умрём раньше.