Книга Яблочный бизнес мадам попаданки, страница 72 – Надежда Соколова

— Купим, — сказала я. — Всем. По петушку.

Мы сидели долго — пили чай, говорили мало, слушали, как за окном шумит город. Потом хозяин показал нам комнату — небольшую, с двумя кроватями, с тюфяками на полу, с одеялами. Мы легли — я и Марта на кроватях, Гвен и Гуннар на тюфяках, — и я лежала в темноте и слушала, как дышат мои люди. За окном шумел город. Где-то играла музыка. Где-то лаяла собака. Где-то скрипела телега. Я думала о том, что завтра мы поедем домой. Что дома нас ждут. Что мы везём деньги. Что мы победили. И что шарлотка, которую я испекла по рецепту из другого мира, теперь будет продаваться на ярмарке в Вельдене. Каждую неделю. Потому что пекари, которые приходили, просили ещё. И придут снова.

Я закрыла глаза. Гуннар похрапывал. Гвен ворочалась. Марта дышала тихо, ровно. Я думала о доме — о саде, о яблонях, о заборе, о крыше, о двенадцати людях, которые ждут. И о том, что завтра я куплю им сладостей. И одеяла. И бумагу для Сальмы. И всё, что нужно. Потому что у нас есть деньги. Настоящие. Заработанные. Наши.

Утром мы встали рано, позавтракали тем, что осталось от похлёбки, расплатились с хозяином — медью, щедро, — и поехали по городу, за покупками. Мука, сахар, соль, масло. Ткань. Инструменты. Бумага, чернила, перья, воск. Сладости — сахарные петушки, леденцы, пряники. Всё, что просили. Всё, что нужно. Телега, которая утром была пустой, к полудню была полна. Мы выехали из Вельдена через восточные ворота — я, Марта, Гвен и Гуннар, — и я обернулась, чтобы посмотреть на город. Он стоял за нами — серый, каменный, с башнями, с дымом над крышами. Я знала, что вернусь сюда. Через неделю. С новым урожаем. С новыми шарлотками. С новым вареньем. Потому что ярмарка — каждую неделю. Потому что пекари ждут. Потому что город — теперь наш город. Потому что мы — теперь не просто выжившие. Мы — торговцы. Хозяева. Люди с землёй, с домом, с деньгами, с будущим.

Дорога домой была длинной, но лёгкой. Телега катилась ровно, лошадь шла бодро, солнце светило в спину. Мы ехали и молчали — каждый думал о своём. Я думала о том, как встретят нас дома. Как Сальма выбежит на крыльцо. Как Ирма скажет: «Ну?» Как Бертран кивнёт. Как Тирра запрыгает от радости, увидев петушка. Как Астрид и Сигрид спросят: «Продали?» И как я скажу: «Продали. Всё. И ещё привезли».

Домой мы вернулись к вечеру — усталые, но лёгкие. Телега катилась вниз по холму, и я ещё издалека увидела, что у калитки стоят все. Сальма, Ирма, Бертран, Ивар, Астрид, Сигрид, Фелина, Мариэль, Тирра. Они ждали. Тирра первая побежала навстречу, и я поняла, что она уже знала — по звуку колёс, по скрипу нашей телеги, — что это мы.

Я спрыгнула на землю, и Тирра тут же вцепилась мне в руку. Сальма подошла, посмотрела на телегу — полную, с мешками, с узлами, — и спросила:

— Продали?

— Продали, — сказала я. — Всё. До последней шарлотки.

— И?

— И заработали. Больше, чем думали.

Сальма выдохнула. Я видела, как у неё дрогнули плечи — чуть-чуть, но я видела. Ирма подошла, молча кивнула. Бертран взял лошадь под уздцы. Гвен спрыгнула с телеги и пошла разгружать. А Марта вылезла последней, отряхнула передник и сказала:

— Сначала — в дом. Потом — считать. Не на крыльце же.

Мы вошли. Дом встретил нас теплом, запахом хлеба — Ирма испекла к нашему возвращению, — и тишиной, которая бывает только там, где все ждут. Мы сели за стол — все двенадцать, — и Гуннар поставил перед собой сумку. Ту самую, кожаную, с застёжками, в которой лежали деньги. Он открыл её, высыпал монеты на стол — серебро, медь, немного золота, — и стол зазвенел. Все замолчали. Тирра раскрыла глаза. Астрид и Сигрид переглянулись. Фелина подалась вперёд. Сальма смотрела на монеты, и на лице у неё было что-то, чего я не видела раньше. Не жадность. Не облегчение. Что-то похожее на уважение — к себе, к нам, к тому, что мы сделали.