Книга Мультивселенная под снос, страница 67 – Леон Монтан

И, наконец, – Ассимиляция. Когда вид или целая цивилизация достигает пика самоуничтожения из-за внутренней вражды… когда они уже истощены, дезориентированы и потеряли всякую надежду… Йокаи переходят к энерго-информационному воздействию. Они интегрируют один вид за другим в свой общий конгломерат. Существа не уничтожаются физически, нет! Они растворяются в коллективном сознании Йокаев, теряя свою индивидуальность, свою уникальность, но передавая Йокаям свои лучшие черты. Это и есть их "истина"! Бесконечная адаптация через ассимиляцию! Они становятся всем, но при этом перестают быть собой.

Зигфрид замолчал, его кристальное тело потускнело от ужаса воспоминаний. Затем, собрав остатки сил, он активировал голографическую проекцию. Перед ошеломленной командой развернулось зрелище, от которого волосы вставали дыбом даже у самых стойких.

На проекции Зигфрида его родное измерение. Когда-то оно было ярким, полным жизни, миллиарды видов процветали в гармонии и конфликте. А теперь… это было огромное, постоянно меняющееся, бесформенное образование. Оно пульсировало, искрилось, но в нём не было ни одной различимой формы, ни одного индивидуального сознания.

Это был гигантский, безликий, ужасающе эффективный "супер-организм", состоящий из миллиардов форм жизни, слившихся в единый поток. Там не было конфликтов, не было разногласий, не было даже печали. Но там не было и индивидуальности. Никаких споров о чак-чаке, никаких танцев гиен, никаких попыток вырастить меланхоличные помидоры. Только абсолютное, ужасающее единство.

Команда Марго была потрясена до глубины души.

— Это… это же… — Марго не могла подобрать слова. Она понимала, что речь шла не просто о войне, а об угрозе полного стирания идентичности. Все, за что они боролись – динамическая асимметрия, уникальность видов, право быть самим собой, пусть даже и самым абсурдным – всё это было под угрозой исчезновения.

Асмодей, всегда любивший хаос, был шокирован больше всех. Он осознал, что этот "истина" Йокаев – это путь к идеальной, унифицированной массе, которая уничтожала саму суть бытия.

Лилит содрогнулась от мысли о такой абсолютной манипуляции, которая отнимала не только свободу, но и саму душу.

— Это… это неэстетично. Это… это отвратительно. Превратить всех в одно и то же… это хуже, чем смерть.

Мальфас, чей мозг привык к цифрам, просчитывал эффективность ассимиляции и, впервые в жизни, ощутил настоящий, леденящий ужас, который не поддавался никаким алгоритмам.

— Это… это идеальная эффективность. Стопроцентная. Без потерь, без индивидуальности. Это экономика, в которой нет потребителей, только… ресурс.

В этот момент, когда тишина в бункере была нарушена лишь мерным гудением систем и тихим всхлипом Зигфрида, Шрёдингер, до этого слушавший с легким недовольством, внезапно встал. Он потянулся, выгнув спину в идеальной арке, и спрыгнул с колен Мальфаса на стратегический стол. Его глаза, обычно безмятежные, теперь светились глубоким, почти пугающим, квантовым пониманием. Он посмотрел на Зигфрида, затем на команду, потом на дрожащую голографическую проекцию безликого измерения.

— Достаточно... — мурлыкнул он, и его голос, обычно низкий и довольный, прозвучал с неожиданной, абсолютной ясностью. — Настало время для… настоящего абсурда. Если они хотят стать нами, пусть попробуют. Мы дадим им то, что они не смогут переварить. Мы заставим их подавиться собственной адаптацией.