Книга Развод? С удовольствием, мой дракон, страница 61 – Виолетта Весна

Не от боли.

От узнавания.

Он говорил правду.

Сверху, сквозь камень и пепел, донёсся голос Нэйра:

— Какая благородная ложь, брат. Посмотрим, скажешь ли ты это, когда она станет императрицей без тебя.

Пепельный зал содрогнулся.

Нити на обелиске вспыхнули.

Ясна поняла: Нэйр почти здесь.

Пепельная женщина протянула к ней руку.

— Выбирай, дочь Вельтри. Быть ключом. Быть ножом. Или быть рукой, которая развязывает.

Ясна посмотрела на Таргеля.

Он не сказал: «Я с тобой».

Не сказал: «Я защищу».

Просто стоял рядом.

И ждал её выбора.

Она взяла его за руку крепче.

— Я выбираю третье.

Обелиск раскололся.

И из него вышла её мать.

Сорна Вельтри вышла из расколотого обелиска так, будто возвращалась не из смерти, а из дальней комнаты.

Без торжественности.

Без сияния.

Без величия, которым любят украшать покойников те, кто плохо знал их живыми.

На ней было простое серое платье, у подола истлевшее в пепел. Волосы, когда-то тёмные, теперь казались выцветшими от дыма. Лицо было усталым, тонким, знакомым и незнакомым сразу. Ясна увидела в нём свои скулы, свой разрез глаз, свою упрямую линию губ — и от этого стало больнее, чем от брачной печати.

— Мама, — сказала она.

Слово вышло маленьким.

Совсем не императорским.

Сорна улыбнулась.

— Ясночка.

И мир внутри Ясны треснул.

Она сделала шаг, потом второй, но остановилась, не решаясь коснуться. Потому что если пальцы пройдут сквозь неё, если это окажется только пепел, только память, только очередная жестокая милость Раскола, она не знала, что с собой сделает.

Сорна сама протянула руку.

Её пальцы коснулись щеки Ясны.

Холодные.

Но настоящие.

— Ты выросла, — прошептала Сорна.

Ясна рассмеялась сквозь слёзы.

— Удивительно, правда? Дети иногда так делают, когда матери исчезают в подземных клятвах и оставляют им письма с крайне неудобными советами.

— Я заслужила это.

— Больше, чем это.

— Да.

Сорна не спорила.

Как и Таргель теперь.

Проклятая семейная склонность к поздней честности.

Ясна обняла мать.

Сначала осторожно.

Потом крепко, отчаянно, как девочка, которой наконец позволили не быть сильной. От Сорны пахло сухой мятой, пеплом и старой бумагой. Точно так, как в обрывках детских воспоминаний.

— Ты умерла, — прошептала Ясна в её плечо.

— Почти.

— Все у нас теперь «почти». Почти умерла. Почти жива. Почти брак. Почти развод.

Сорна тихо засмеялась.

— Ты злишься красиво.

— Я злюсь наследственно.

Таргель стоял в стороне.

Не вмешивался.

Не приближался.

Но Ясна чувствовала его через печать: боль, уважение, вина и осторожная надежда. Он смотрел на Сорну так, как смотрят на человека, перед которым долг так велик, что выплатить его невозможно.

Сорна отпустила дочь и повернулась к нему.

— Таргель.

Он склонил голову.

Ни как император.

Ни как дракон.

Как тот самый девятнадцатилетний мальчик из памяти, которому она когда-то приказала сделать невозможное.

— Я не уберёг её от боли, — сказал он.

— Нет, — ответила Сорна. — Но уберёг от смерти.

— Этого недостаточно.

— Наконец понял.

Ясна моргнула.

— Мама.

— Что?

— Мне кажется, мне это должно было понравиться, но почему-то жалко его лицо.

Таргель посмотрел на Ясну.

— Моё лицо выдерживало и худшее.

— Не сомневаюсь. Ты сам его таким сделал.

Сорна перевела взгляд с одного на другого.