Книга В разводе. Прости, что сделал больно, страница 29 – Виолетта Весна

На следующий день Нина действительно потащила ее в салон. Алина сперва чувствовала себя неловко, почти глупо. Как будто не имеет права сидеть перед зеркалом и думать о длине волос в тот момент, когда брак развалился, деньги под вопросом, а бывший муж ведет грязную игру. Но потом вдруг поймала важную мысль: именно поэтому и имеет. Потому что жизнь не должна состоять только из реакции на чужое предательство. Потому что если все ее дни теперь будут только про Максима, значит, он и после ухода останется в центре. Нет. Хватит. Мастер аккуратно укоротила длину, добавила мягкую форму, убрала усталые концы. Ничего радикального. Но когда Алина увидела себя в зеркале, что-то внутри тихо дрогнуло. Не новая женщина. Нет. Та же. Просто чуть яснее. Чуть чище. Как будто с лица и волос сняли серый слой чужой жизни. — Ну? — спросила Нина, стоя рядом. Алина чуть склонила голову. — Мне нравится. — Потому что ты снова стала видна.

После салона они зашли в небольшой магазин. Нина буквально заставила ее примерить несколько вещей, и Алина, сначала сопротивляясь, потом неожиданно увлеклась. Темно-винный свитер. Светлое пальто с четкой линией плеч. Помада теплого оттенка, который раньше она бы назвала слишком заметным. Ничего вызывающего. Просто вещи женщины, которая не собирается больше заранее уменьшать себя, чтобы никому не было неудобно. Когда они вышли на улицу с пакетами, Нина довольно сказала: — Все. Еще немного — и бывший муж начнет заикаться. — Он и так уже нервничает. — Вот и прекрасно.

К вечеру Алина осталась одна. Разобрала покупки. Поставила чайник. Села у окна с кружкой и впервые за долгое время почувствовала не паузу между ударами, а настоящий тихий вечер. Без ожидания звонка. Без внутренней готовности оправдываться. Без предвкушения плохого. Телефон завибрировал. На экране — Артем. Сообщение. «Как прошел день?» Она посмотрела на экран и сама себе улыбнулась. Не потому, что он написал. А потому, что ей приятно было это видеть. «Я подстриглась», — написала она прежде, чем успела решить, не слишком ли это лично. Ответ пришел почти сразу: «И это, видимо, важное событие». Она фыркнула и написала: «Для моей подруги — почти государственный переворот». Пауза. Потом: «А для вас?» Алина задумалась. Пальцы зависли над экраном. Потом она честно написала: «Для меня это, кажется, первый шаг не к мужчине. К себе». Ответ пришел не сразу. Чуть позже обычного. «Тогда это действительно важный шаг». Она перечитала сообщение несколько раз. И только потом заметила, что улыбается уже по-настоящему.

Поздно вечером, когда она уже переоделась и смывала макияж в ванной, в дверь позвонили. Не слишком громко. Но настойчиво. Тело среагировало мгновенно. Сердце ударило чаще. Руки замерли над раковиной. Максим. Первая мысль пришла так быстро, что даже не показалась мыслью — просто старый страх, вшитый в тело. Звонок повторился. Потом еще раз. Алина медленно выпрямилась. Вытерла руки. Вышла в прихожую. Посмотрела в глазок. Да. Максим. И не один. Рядом с ним стояла его мать.

У Алины внутри все похолодело. О, вот как. Не удалось продавить лично — значит, теперь тяжелая артиллерия. Семейная сцена. Давление через старшее поколение. Через стыд. Через образ «разумной женщины», которая не должна выносить сор из избы. Телефон тут же завибрировал сообщением от него: «Открой. Мама хочет поговорить». Алина смотрела на экран, и ей казалось, что еще месяц назад она бы точно открыла. Потому что неудобно. Потому что женщина в возрасте. Потому что нельзя же так. Потому что надо быть воспитанной. Потому что вдруг соседи. Потому что скандал. Потому что стыдно. Все эти «потому что», на которых ее держали годами. Но сегодня что-то внутри встало иначе. Она набрала: «Нет». Пауза. Снова звонок. Потом еще сообщение: «Не позорь нас перед людьми». Алина закрыла глаза. Вот. Самая суть. Не больно ли ей. Не как она. Не что он натворил. А не позорь нас. Тонкая, старая, бесконечно знакомая удавка женского стыда. Она медленно написала: «Позорить вас начал не мой отказ открыть дверь». Снаружи стало тихо. Потом раздался голос его матери — приглушенный, но слышный даже через дверь: — Алина, это же смешно. Открой. Надо поговорить по-человечески. По-человечески. После измен. Лжи. Шантажа. Чужих женщин. Скрытых счетов. Теперь — по-человечески. Алина стояла посреди прихожей, и вдруг внутри не осталось ни страха, ни слез. Только абсолютная ясность. Нет. Не будет больше ни одной сцены, где ее вдавливают в вину чужими голосами. Она не открыла. Не ответила. Просто выключила звонок домофона, отошла от двери и пошла в комнату. Села на диван. Руки сначала дрожали, но быстро успокоились. Потому что что-то гораздо важнее страха уже случилось: она выбрала себя. Не удобство. Не приличие. Не чужое мнение. Себя. Через пять минут пришло сообщение от Нины: «Ты дома?» Алина сразу набрала: — Ты как почувствовала? — Что случилось? — Он приехал. С матерью. — Серьезно? — Да. — И? Алина посмотрела на темное окно. На свое отражение. На новую линию волос. На пакеты с вещами, которые купила сегодня себе, а не чьему-то одобрению. И голос у нее прозвучал тихо, но твердо: — А я не открыла. Нина выдохнула с явным удовольствием. — Вот теперь, дорогая моя, ты действительно пошла не к нему. К себе. Через минуту телефон снова завибрировал. Сообщение от Максима. Одно короткое. Злое. Без маски. «Ты пожалеешь». Алина прочитала его. И вместо прежней дрожи вдруг почувствовала совсем другое. Даже не страх. Предчувствие. Он не остановится. И значит, впереди будет еще один удар. Но теперь она уже не собиралась встречать его на коленях.