Книга Развод. Женщина, которую ты потерял, страница 43 – Виолетта Весна

— Что вы хотите с ним сделать? — спросила я, чтобы не молчать слишком долго.

— С домом?

— Да.

Марк развернул папку на старом подоконнике. Внутри были планы, фотографии, эскизы, заметки. Не глянцевый проект для инвесторов, а рабочая карта спасения: где укрепить, что сохранить, что восстановить, какие элементы можно вернуть по архивам.

— Камерный культурный центр. Галерея, реставрационные мастерские, небольшая библиотека архитектурной памяти района, пространство для лекций. Здесь есть шанс сохранить не только фасад. Планировка почти жива.

Почти жива.

Я смотрела на чертеж.

— А что хочет компания Богдана?

Он поднял глаза.

— Вы знакомы с Богданом Орловым?

Вот она.

Фамилия все-таки вошла в комнату.

Я могла соврать.

Сказать, что слышала по делам. Что была на мероприятии. Что город маленький.

Но я устала врать даже из вежливости.

— Я его жена.

Слово прозвучало странно.

Уже не совсем правда, но еще не ложь.

Марк медленно закрыл папку.

— Понимаю.

— Нет, — сказала я устало. — Скорее всего, не понимаете.

— Тогда не буду делать вид.

Это почему-то обезоружило.

Я ожидала неловкости, холодного отхода, осторожного вопроса, попытки узнать, почему жена Орлова стоит у дома, который Орлов хочет снести. Но Марк просто принял факт и не стал превращать меня в приложение к фамилии.

— Я не здесь от его имени, — сказала я.

— Я уже понял.

— Почему?

— Вы смотрите на дом не как человек, который пришел оценить помеху.

Я опустила глаза.

— Сегодня я, кажется, сама помеха.

Слова вырвались раньше, чем я успела их остановить.

Марк не ответил сразу.

И хорошо, что не ответил.

Никакой быстрый «не говорите так» не выдержал бы правды этой секунды.

Он подошел к стене, где штукатурка отвалилась, обнажив старую кирпичную кладку.

— Видите? — спросил он.

Я подошла ближе.

— Что?

— Трещина неприятная, но не смертельная. Проблема не в ней. Проблема в том, что ее годами не признавали. Замазывали сверху, красили, ставили мебель так, чтобы не видно было. А когда стало видно всем, проще объявить дом аварийным, чем признать, что его просто долго не лечили.

Я смотрела на трещину.

Горло сжалось.

— Вы всегда так говорите о домах?

— Обычно скучнее. Но вы, кажется, понимаете быстрее, чем большинство чиновников.

Я тихо рассмеялась.

Маленький звук, почти неловкий.

Марк посмотрел на меня с легкой улыбкой.

Не той, мужской, оценивающей. Не «ну вот, наконец-то улыбнулась». Просто теплой.

— Простите, — сказала я. — У меня странный день.

— Я заметил.

— Так сильно видно?

Он подумал.

— Видно, что вы не спали. Видно, что вам хочется держаться ровно. Видно, что у вас на руках след от кольца, но само кольцо вы все еще носите.

Я автоматически сжала левую руку.

— Вы наблюдательный.

— Профессия. Если не замечать следы, можно разрушить то, что еще можно сохранить.

Я посмотрела на него.

— А если сохранять уже нельзя?

Марк не отвел взгляда.

— Тогда хотя бы не надо врать, что разрушение было реставрацией.

Я закрыла глаза на секунду.

Кажется, именно это я хотела услышать весь день.

Не про то, что надо бороться.

Не про то, что Богдан плохой.

Не про то, что я молодец.

А вот это: не надо называть разрушение реставрацией.

— Мне нужно идти, — сказала я.

— Конечно.

Он проводил меня к выходу. По дороге показал старую печь в боковой комнате, кусок паркета, который можно было восстановить, витражную вставку, найденную на чердаке. Говорил спокойно, без экскурсионного пафоса. И чем больше он говорил о доме, тем яснее я чувствовала: он не спасает его из жалости. Он просто видит в нем ценность, которую другие не хотят признавать.