Книга Тихая жизнь удобной женщины, страница 10 – Виолетта Весна

В этот момент Марина встала, подошла к зеркалу в прихожей и включила свет. Лицо у неё было спокойное. Даже слишком спокойное. Только глаза выглядели как-то иначе — трезвее, старше.– Что ты делаешь с собой? – тихо спросила она отражение.Вопрос прозвучал почти шёпотом, но по-настоящему.Не что он делает.Не почему всё так.Не чем я хуже.А именно: что ты делаешь с собой?И от этого вопроса внутри что-то окончательно сдвинулось.Марина долго стояла у зеркала, потом пошла в спальню, переоделась в домашнее, смыла макияж, который с утра наносила просто по привычке. Когда она вернулась на кухню, пирог всё ещё стоял на столе в коробке. Она открыла её, отрезала себе кусок и села есть прямо так, без красивой тарелки.Пирог был слишком сладким. Вишня кислила. На языке остался какой-то детский, нелепый вкус несостоявшегося уюта.И вдруг Марина подумала: сколько ещё таких тихих вечеров я готова назвать мелочью, лишь бы не признать, что моя жизнь меня унижает не криком, а привычкой?Эта мысль не была окончательным решением.Она ещё не собиралась уходить.Не строила план.Не готовила разговор.Но именно в тот вечер в ней умерло что-то очень старое и очень удобное — вера в то, что всё можно пережить молча и от этого оно однажды само станет любовью.Когда за полночь щёлкнул замок и Андрей вошёл в квартиру, Марина не вышла его встречать.Она лежала с открытыми глазами в темноте и слушала, как он снимает обувь, моет руки, тихо проходит на кухню, открывает холодильник. Слышала всё, но не шевелилась.Через пару минут дверь спальни приоткрылась.– Спишь?Она помолчала секунду.– Нет.– Чего не спишь?Марина посмотрела в темноту перед собой.И поняла, что больше не хочет отвечать так, как отвечала всю жизнь.

Андрей стоял в дверях спальни, и в темноте его силуэт казался почти чужим. Не потому, что Марина вдруг перестала его знать. Наоборот, она слишком хорошо знала его шаги, его интонации, его привычку говорить о важном так, будто речь идёт о чём-то проходном. Знала и то, как быстро в ней самой просыпается старая потребность всё сгладить, не осложнять, не делать вечер тяжелее, чем он уже есть. Раньше она бы сказала, что просто не спится, или отмахнулась бы каким-нибудь пустым да ничего. И на этом всё закончилось бы. Он бы кивнул, ушёл в ванную, потом лёг рядом, а утром их снова спасло бы привычное нормально. Но в этот раз она молчала слишком долго.– Что-то случилось? – спросил Андрей.Марина села на кровати, подтянула к себе одеяло, хотя ей не было холодно.– Да, – сказала она. – Случилось.Он помолчал.– Что именно?Вот здесь раньше она бы дрогнула. Испугалась бы собственного тона, собственного права вообще считать случившееся чем-то важным. Потому что у неё внутри жила старая, почти автоматическая цензура: не преувеличивай, не делай из ерунды драму, не веди себя так, будто тебе пятнадцать. Мужчина пошёл с друзьями, не война же началась. И всё же она ответила:– Мне было неприятно, что ты даже не предупредил заранее.– Я же написал.– Когда уже всё решил.– Марин, ну спонтанно получилось.В его голосе не было агрессии. Только усталое недоумение человека, который не понимает масштаба претензии. И от этого становилось особенно больно.– Дело не в сегодняшнем вечере, – тихо сказала она. – Дело в том, что со мной так всегда можно.– Как так?– Просто ставить перед фактом. Исчезать в свои планы. Не думать, что я тоже могу ждать, рассчитывать, хотеть провести вечер вместе.Он вошёл в комнату, включил ночник и посмотрел на неё уже внимательнее.– Ты сейчас из-за ужина, что ли?Вот оно. Не жестокость, не злой умысел, а это мужское, удобное уменьшение того, что женщина пытается донести. Свести всё к одному ужину, к одной бытовой сцене, к минутной обиде, чтобы не видеть всего остального.Марина опустила глаза.– Нет. Не из-за ужина.– Тогда я вообще не понимаю.Она усмехнулась без веселья.– Я знаю.Андрей сел в кресло напротив.– Слушай, ну если ты хотела, чтобы я был дома, можно было сразу так и сказать.И здесь Марину пронзило особенно остро. Не потому, что он был совсем неправ. А потому, что эта правда тоже резала. Она действительно редко говорила прямо. Редко просила. Редко обозначала себя так, будто её желание имеет вес. Всё время ждала, что её почувствуют без слов, догадаются, учтут, заметят. А когда не замечали, делала вид, что ничего страшного. Но за этим стояло не капризное догадайся сам. За этим стоял стыд. Стыд быть той женщиной, которой нужно больше. Больше тепла. Больше внимания. Больше ясности. Больше участия. Ей всегда казалось, что в этом есть что-то унизительное. Словно любовь, о которой нужно просить, уже наполовину проиграна. Словно если ты прямо говоришь: Мне тебя не хватает, ты сразу становишься слабой, зависимой, неудобной. Словно достойная женщина должна уметь обходиться малым и при этом сохранять лицо.– Мне трудно это говорить, – сказала Марина.– Что именно?– Что мне мало.Эти три слова повисли в комнате почти неприлично.