Книга Его обвиняемая. Рецепт помилования, страница 165 – Алена Шашкова

— Ничего не понятно, но очень интересно, — говорит де Вольф, когда я удивленно смотрю на него. — Зато, похоже, его лекарство работает. По крайней мере, хуже не делает.

— Тебя Марта зовет, — я прохожу внутрь и ставлю на столик корзинку. — Говорит, что ты должен ей секрет.

— Я? — де Вольф на секунду хмурится, а потом тихо начинает смеяться. — А она ничего не забывает, да?

— Возможно, только то, что ей выгодно не помнить, — пожимаю плечами. — Иди на кухню.

— Ты меня выгоняешь? — с невинной обидой спрашивает Рейнар. — Как же так?

Я упираю руки в бока и смотрю на него сверху вниз.

— Ноар де Вольф, покиньте комнату больного, я буду делать шадхару перевязку.

Этот невыносимый тип продолжает шутить:

— Я уже видел его без рубашки — не испугаюсь.

— Приз за остроумие и медаль за храбрость. Иди уже, — говорю твердо. — Я же вижу, что ты тоже устал. Смена караула, или как там это у вас называется.

Он кладет книгу на стол и направляется к двери. Перед тем как закрыть дверь, Рейнар всё-таки оборачивается:

— Зови, если понадобится помощь, — и скрывается в коридоре.

Да ни за что не признаюсь теперь! Опираюсь ладонями на столик и сама над собой смеюсь. Только смех выходит невеселым.

Откидываю покрывало и осматриваю Кайана. Повязка охватывает почти весь торс. Вчера иначе было нельзя: раны кровоточили, края расходились от любого движения. Учитывая, как уже утром выглядели раны, сейчас ему понадобится гораздо меньше бинтов.

Я разрезаю повязку спереди, осторожно отделяю от кожи и убираю первый слой. На животе остаются три багровые полосы, но их уже можно не закрывать — достаточно просто обработать.

Хуже рваная рана на боку. Она еще не до конца затянулась, есть немного сукровицы. И, конечно, отверстия от болтов. Глубокие раны с чуть-чуть припухшими краями и еще не затянувшейся серединой.

Я промываю все, что нужно, меняю подушечки и спереди, и сзади. Перебинтовываю. Это кажется сложнее, чем утром — то ли накопленная усталость, то ли шадхар внезапно потяжелел.

Расправляю повязку и завязываю сбоку, чтобы узел не давил на рану. С шумным выдохом опускаюсь на край кровати рядом с Кайаном и вытираю пот со лба.

— В следующий раз, — говорю я “пациенту”, поправляя на нем одеяло, — либо приходишь в сознание, либо тебя перебинтовывает Бродяга. Выбирай.

— Не вижу… достойного выбора, — раздается хриплый голос, и сухие горячие пальцы Кайана накрывают мои.

— Кайан? — я резко вскидываю голову, пересекаясь с его ещё затуманенным взглядом. — Ты как?

Всматриваюсь в знакомые ледяные глаза, пытаясь убедиться, что мне не показалось. Он чуть сильнее сжимает мою руку, а губы искривляются в слабой улыбке. С души словно камень сваливается. Тяжелый такой, тянувший на самое дно худших опасений.

Большой палец Кайана скользит по внутренней стороне руки, и я чувствую, как по позвоночнику пробегает дрожь.

— Как будто меня забросали камнями, а потом в меня воткнулись два болта, — отвечает он.

— Если мне не изменяет память, кажется, так и было, — усмехаюсь я.

Кайан пытается подняться на локте, и я вижу, как его челюсти сжимаются, как на скулах проступают желваки от сдерживаемой боли. Ладонь, которой он упирается в кровать, дрожит. Я перехватываю его за плечо и надавливаю — не сильно, но достаточно, чтобы он опустился обратно на подушку.