Книга Его обвиняемая. Рецепт помилования, страница 40 – Алена Шашкова

Элис… Моя Элис. Как же я боюсь за нее. Надо найти ей хорошего мужа и побыстрее отправить ее подальше. Только б мне здоровья хватило!”

У меня просто глаза на лоб лезут. Этому хмырю еще на такое наглости хватило? Какая же сволочь, этот Крауг! Вот прямо сейчас хочется взять какую-нибудь из медных сковородок Марты и пойти отомстить отчиму Элис.

Я даже ненадолго закрываю дневник, чтобы справиться с возмущением. Отвлекаюсь на то, чтобы подкинуть полено в камин, представляя, что это черная душа Крауга.

Откуда-то сверху доносится шуршание и звук, как будто кто-то по камню ногтями проводит. Даже вздрагиваю от неожиданности: может, птица случайно в дымоход залетела? Хотя что ей там делать?

Прислушиваюсь. Ничего, только потрескивание полена.

Постепенно от записи к записи почерк меняется. Сначала ровный, профессиональный, затем — дрожащий, с сильным нажимом, будто бедной женщине больно держать перо. А между строк появляется все больше отчаяния.

“Надо бы обучить Элис. Чтобы она могла уехать в город, если меня не станет. Она сможет пойти хотя бы в помощники к аптекарю.

Но где мне найти на это силы? Приступы участились. Сердце колотится где-то у горла, потом замирает”.

Элис сама толком не помнила, что было с матерью. Да, болела. Но чем и как? Просто как будто медленно угасала. А Элис была совсем оранжерейным цветком, который оберегали.

Хотя вон даже в промерзшей оранжерее что-то выжило. Думаю, и Элис бы справилась, если бы ей просто помогли.

“Сегодня даже подняться в спальню получилось с трудом. Задыхаюсь. Сама приготовила настойку из ландыша и боярышника, но она не помогает. Такое чувство, что тело перестало реагировать на привычные дозы. Придется увеличить концентрацию”.

Мать все же пыталась сама как-то справиться: она списывала все на плохую наследственность — у дядьки было слабое сердце. Надо будет в ее журнале поискать записи, что именно она себе готовила.

Закрываю дневник, убираю его под матрас и взбиваю себе подушку. Бродяги так и нет, хотя я думала, он вернется ко мне к вечеру — с ним все же теплее спать, хотя он и храпит.

Дела у него. Стоп. Меня словно осеняет, что у него могут быть за дела. И эта догадка мне не нравится!

Одновременно с моим озарением в стене с камином раздается новый шорох, а за ним — глухой, но очень выразительный звук. Словно мешок с картошкой рухнул на пол.

Финальным триумфальным аккордом оказывается грохот каминной решетки и громкое, раскатистое: “Апчхи!”

И тишина. Я должна заметить, она пугает больше, чем скрежет в дымоходе, потому что Бродяга — а у меня уже не осталось никаких сомнений, что это он, — приземлился в камине шадхара.

Секунда на осознание — и меня подкидывает с кровати, как пружиной.

— О, нет! — выдыхаю я, на ходу всовывая ноги в туфли и хватая со столика лампу.

Я вылетаю в коридор, даже не накинув шаль поверх ночной сорочки.

— Шадхар! Откройте! — барабаню я кулаком по дереву. — Это… это вопрос жизни и смерти! Вашей или енота — я еще не решила!

На мгновение мне даже кажется, что я не успела, и… все. Но потом замок щелкает, и дверь медленно, со скрипом открывается. Передо мной картина, достойная кисти художника: каминная решетка валяется на полу, кочерга отлетела в угол.

А посреди комнаты свет моего фонаря выхватывает из темноты две фигуры, и я не знаю, какая из них притягивает мой взгляд сильнее. Енот, почти сливающийся с черным облаком пыли, от которого пахнет копотью, гарью и мокрой шерстью. Только глаза отражают свет эфиролитовой лампы.