Книга Лозоходец, страница 17 – Айлин Лин

А ведь крестьяне на своих землях корни пускали, как те деревья, что выкорчуй и уже в другом месте не приживутся. Не хотели ехать, заставили. Ничего, пообвыклись в новом краю, и дело наладилось. И вот на тебе, понеслась одна напасть за другой. То войны, то голод.

— Хлопцы, – крикнул дядька Панас, – всё, хорош! Передохнём малость.

Я глянул на его делянку. Дядьке годочков уже под полтинник, а молотит знатно, и молодому не уступит в силе и хватке.

Дед Архип, схватившись за спину, бросил колотило там, где стоял. Шаркая ногами, прошёл в тенёк, уселся на землю. Отец только покачал головой: сколько ещё протянет старик?

Я поднёс им молока, разломал краюху хлеба и уселся рядом, к нам примостился и дядька Панас. Он закурил папироску, глянул на небо:

— Дождика в ближайшие дни не будет, всё успеем вовремя, хорошо, – выпустил клубы сизого дыма, хлебнул молока.

— Коли оставят нам на пропитание, – хмуро ответил дед Архип, – сам же говорил, лютуют в этом годе.

— Да мало ли, что в городе гутарят, – старался приободрить его Панас, – на одной улице сболтнут, на другой чего добавят, и понеслось.

— Ты раньше времени-то не стенай, – встрял отец, – вот придут, тогда и узнаем. Чай не звери, люди, договоримся. В обиду вас не дадим.

Дед Архип только кивнул, медленно пережёвывая хлеб, вымоченный в молоке. Зубов у него почти не осталось.

— Ну, перекусили, пора и за работу, – поднялся папка, – нечего рассиживаться.

Вечером, когда провеяв вымолоченное за сегодня зерно, вернулись домой, не чуяли ни рук, ни ног. Дарья истопила баньку к нашему приходу. Мы с отцом помылись, пока она и дети ссыпали зерно по сусекам (прим. автор – деревянные ящики для хранения зерна), солому подняли на чердак в сарае, пойдёт на корм скоту.

Наскоро проглотив ужин, уже с закрытыми глазами добрался до кровати и бухнулся спать. Тяжела ты доля землепашца. А ведь сегодня только первый день! Я застонал про себя: кажется, завтра не то что колотило, а и ложку не подниму. Но поутру отпустило. Собрались и снова на ток.

После обеда подошли Дарья с ребятишками, помогли веять, собирать солому, скидывать зерно в телегу. Так и день прошёл быстрее. Только же и вечером – одно желание – упасть и больше не подниматься. Хорошо бы, никогда.

Дядька Панас словно в воду глядел. Не успели мы покончить с зерном, как заявился продотряд. Да не на один день. Двенадцать человек по нашу душу пожаловали, с ружьями, половина военные, кто из разорившихся крестьян на эту паскудную работёнку подался, остальные большевики, то есть – начальство. Приехали все верхом, за ними тянулось несколько телег для зерна.

Главным у них был пузатый мужик по имени Пахом, мордастый, с пышными усами. Такого хоть самого под продразвёрстку пускай, точно уж не последний кусок доедает. Безликие солдатики, все как один в грязной, пропылённой форме. Бывшие крестьяне с завистливыми глазами. И молодой, а потому не в меру деятельный представитель Комбеда, Митька, лезущий во все дворы, вынюхивающий, что и где не так лежит.

Посовещались мы с мужиками и решили их на постой к Евдокии определить. Всё равно дом обнесли так, что там, кроме тараканов, и не осталось ничего. Её саму с детьми на время дядька Панас приютил: изба у него большая, всем места хватит.

Бабы притащили прибывшим малость продуктов, встретить, так сказать, «дорогих» гостей. Из дома Данилы обустроили они свой штаб. В большой комнате поставили уцелевший стол, пару табуретов для себя и начали с того, что собрали всех мужиков деревни на агитационную беседу, дескать, не просто так у вас хлеб берём, покупаем, а что дёшево, так для своих же. Солдатиков кормить надо, города без хлеба сидят. Повымрут без зерна нашего.