Онлайн книга «Кровь зимы»
|
— Я… ну, у нас всякое. Кто-то украшения. Или цветы вот. Кости зимних зверей… шкуры опять же. Травы ценные… что у кого есть. — А у тебя что есть? — У меня… чужая ненависть. Пойдёт? — А и давай. Попробуй. — Как-то это… вдруг он обидится? — Он не обидчивый. — Откуда тебе знать? Ты тут давно служишь? — С рождения, считай, — парень ловко размотал тряпку и бросил в ведро. — Родители продали? — Подарили. Ещё лучше. Кая слышала, что наверху есть такой обычай, что, когда детишек много, то храмам дарят, чтоб те кормили. В Трущобах дети тоже имелись, но там редко кто до года доживал, а уж чтобы старше — и того реже. — И как это делают обычно? Ну, дарят? Здесь вот? — Обычно… — парень задумался, но ответил. — Обычно является там князь или княгиня, если Великая, то в сопровождении боярынь и дочерей их, и с прочей свитой. Если попроще, то обходится дворовыми девками, но все из себя нарядные, красивые. Песню поют приветственную, иногда хороводы крутят или ещё чего. К ним выходит жрец или жрица. И тогда вместе произносят молитву, воскуряют благовония, а потом оставляют у ног дары всякие и разные. Драгоценные. Золотые украшения там или серебро, кому что по чину. Каменья всякие. Иногда — цветы, но редкие. Чем реже, тем дороже. Великая княгиня особый сад держит, где такие цветы, которых больше нигде в мире и нет. Птиц ещё дарят, овец или коз, козлов тоже, особенно Перуну. Быка могут поднести, но это уже не женщины, это воинский дар. Как и клинки… а! Ткани можно. Рушники расшитые или рубахи, или поневы… в общем, кто во что горазд. Сложно. Кая вытащила крохотный флакон. Это… дар? Всякий и разный? Точно не драгоценный. Но кто во что горазд. Может, лучше монету? В ней золото, но это как-то неправильно, что ли? Это ж бог, а не шлюшка, которая за золотой удавится и подругу удавит. Она зубами вытащила пробку. А потом… Пусть у неё нет такой красивый клинок, как у волхва, но тоже есть. — Правильно! Кровь — лучший дар, но если своя. Сама порежешь? Сама давай, — служка не спешил уходить. — Дар — это не вещь, это когда сама, по своему почину и собственному желанию. Тогда услышат… Кто? Этот вот каменный, снова сменивший лицо? И очередное кажется смутно знакомым, пусть Кая и не способна понять, где и когда его видела. Но видела! Точно видела! И вглядывается в это лицо жадно, надеясь, что мертвое болото памяти вдруг да оживёт. Только оно не оживает. Не спешит. И Кае остается сглатывать слюну. — Здравствуй, Переплут, — голос звучит сипло, а рукоять ножа становится мокрой от пота. И сердце в груди забилось, заухало. — Я… я пришла к тебе. Я не умею приносить молитвы. И подарка тоже нет, чтобы достойного… точнее вот… Она посмотрела на клинок. На руку. И полоснула по ладони. И на сей раз было больно. Настолько больно, что Кая прикусила губу, чтобы не заорать. А когда рука коснулась не подножия, но ноги статуи, боль стала вовсе неимоверной. Будто кислотой плеснули. И Кая зашипела. — Я… отдаю эту кровь по доброй воле, — выдавила она из себя. — Если примешь… и вот… Пальцы, стискивавшие флакон, побелели. Но Кая заставила себя вытянуть пробку зубами, а потом перевернуть и тряхнуть стекляшку так, что черное густое содержимое вывалилось прямо на босые Переплутовы ноги. — Прими. И… если сочтешь дар достойным, отзовись. А если нет, то нет… но тогда меня, кажется, убьют. Так мне говорят все. Впрочем, думаю, что даже если ты отзовешься, меня все равно попытаются убить… |