Книга Завтра наступит дважды, страница 71 – Лера Лебедь

И тогда она стала вспоминать. Медленно. В мельчайших подробностях. Ночь перед выпускным. Как ворочалась. Как пыталась читать скучную книгу, но буквы расплывались. Как тревога съедала её. Минута тянулась, как час. Час — как год. Полина встала. На цыпочках спустилась по лестнице. Думала, родители спят. Но в спальне горел свет. Тёплый, жёлтый.

Мама сидела, склонившись над швейной машинкой. Спина сгорблена. Очки на кончике носа. Ткань шуршала под иглой. Полина замерла на лестнице. Смотрела. Не подходила. Внутри что-то сжалось. Но не нежность. Не благодарность. Что-то другое. Липкое. Она тогда подумала: опозорится в этом самодельном платье. Будет хуже всех. В сотый раз пожалела, что доверила матери шитьё. В сотый раз пожалела, что у них нет денег на хорошее платье. Как у остальных.

Она прошла на кухню. Открыла холодильник. Внутри — разрезанный пополам пирог. С вишней. Мамин. В животе забурчало. Но Полина помнила: нужно продержаться ещё день. Ещё один. А потом — оторвётся. Тогда её жизнь измерялась вымышленной чертой. До выпускного. И после. Будто, перешагнув завтрашний день, она отрежет часть себя. Неправильную. Неказистую. И станет новой версией себя. Уверенной. Настоящей.

Полина вздохнула. Вытащила бутылку с водой. Закрыла дверцу. Отпила. Холод разлился внутри. Отрезвляющий. Она постояла ещё немного в темноте кухни. Слушала, как шуршит ткань под маминой машинкой. Потом решила, что лучше вернуться обратно. Тихо. На цыпочках. Чтобы не заметили. Чтобы не пришлось объяснять. Чтобы не видеть маминых глаз. Усталых. Красных. Полных надежды, что дочери понравится. Что дочь скажет спасибо.

Тьма вокруг неё стала плотнее. Холод поднимался от ног к груди. Сжимал. Тянул вниз. Полина снова прислушалась. Мелодии не было. Только тишина. И в этой тишине — мамин голос. Из прошлого. Из той ночи. Тихий. Усталый.

— Ну вот. Кажется, получилось. Поля будет самая красивая.

Полина зажмурилась. Ей так горько стало от воспоминаний. Там было так много и она так много упустила.

Полина закрутила крышку на бутылке. Медленно, будто это было важное дело. Посмотрела в окно. Тьма за стеклом — густая, плотная, как та, в которой она плавала каждый раз, когда петля замыкалась и выкидывала её в начало. Что-то в этой черноте смутно напомнило… что-то. Она не успела додумать.

За спиной скрипнула половица.

Полина вздрогнула. Бутылка качнулась в руке, чуть не выскользнула. Она обернулась.

В дверном проёме — отец. В растянутой футболке, в старых тапках. Смотрит виновато, будто его застали за чем-то.

— Не хотел напугать, — сказал Виктор.

— Ничего.

Папа помедлил. Шагнул к шкафчику, достал стакан. Налил воды. Медленно, обстоятельно. Сел за стол. Между ними — клеёнка с выцветшим рисунком, тусклый свет от фонаря за окном.

— Ты чего не спишь? — спросил он. — Поздно. Завтра день сложный.

— Нервы.

Она села. Посмотрела на него. Тени под глазами. Морщины у губ. Она вдруг поняла, что редко смотрела на него вот так. В упор. Просто рассматривала. А сейчас — посмотрела.

— А ты?

Отец почесал затылок. Отхлебнул воды. Открыл рот. Закрыл. Будто собирался сказать одно, но передумал.

— Мать мешает, — сказал он наконец. — Шьёт и шьёт. А руки больные. Тяжело ей.

Полина почувствовала, как внутри поднимается злость. Откуда-то из живота. Резкая. Даже для неё самой неожиданная.