Книга Урок предательства, страница 66 – Ляля Прах

Он не пришел.

Я просидела в Люксембургском саду до тех пор, пока солнце не перевалило за шпили Сорбонны и не принялось раскрашивать мраморных королев в оттенки умирающего дня – охру, пурпур, золото, смешанное с пеплом. Он не пришел. Я ждала не его – я ждала продолжения игры, той самой, правила которой мы не обговаривали, но соблюдали с педантичностью, достойной двух маньяков, помешанных на симметрии. Он нарушил. Он не явился. Он оставил пустоту на соседней скамейке, и эта пустота кричала громче, чем если бы он сидел там, скрестив ноги и делая вид, что читает свою дурацкую газету, купленную исключительно ради антуража.

Я закрыла книгу – ту самую, что держала в руках последние четыре часа, не прочитав ни строчки, потому что буквы расплывались, стоило мне представить, как он смотрит сквозь меня, и это «сквозь» было единственным, что удерживало мой позвоночник в вертикальном положении. Я встала. Поправила платье – машинально, без нужды, просто чтобы дать рукам занятие, не позволяя им сжаться в кулаки. И пошла прочь из сада, прочь от фонтана, прочь от этой скамейки, которая теперь навсегда останется в моей памяти не как место нашей не-встречи, а как декорация к его отсутствию – а это, согласитесь, куда более интимно.

Вечерний Париж встретил меня запахом жареных каштанов и чьей-то невысказанной тоски, разлитой в воздухе, как дешевые духи. Я шла, не разбирая дороги, позволяя городу вести меня – пусть он решает, куда деть мое тело, пока моя голова занята тем, чтобы препарировать его неявку с дотошностью патологоанатома, вскрывающего не труп, но идею трупа.

Вариантов было три. Первый: он устал. Второй: он испугался. Третий – и этот вариант звенел где-то на границе сознания, как надтреснутый колокол, – он играет в более тонкую игру, чем я предполагала, и его отсутствие есть не отсутствие вовсе, а новая форма присутствия, та, что требует от меня не ответного хода, но полного пересмотра правил. И пока я склонялась к третьему – потому что первые два были оскорбительны для нас обоих, – ноги принесли меня к Сене.

Вода в этот час была не черной, как вчера, но густо-синей, будто кто-то опрокинул в нее чернильницу с несбывшимися мечтами всех влюбленных, что когда-либо стояли на этом мосту, держась за руки и веря, что их «навсегда» продлится чуть дольше, чем до ближайшего рассвета. Я облокотилась о парапет и стала смотреть, как по воде скользят отражения фонарей – дрожащие, неверные, готовые исчезнуть от малейшего дуновения ветра.

И тогда я услышала его.

Не голос – нет, он не унизился бы до слов, произнесенных вслух, как не унижается хирург до объяснений с пациентом, пока тот лежит под наркозом, доверчиво распахнув грудную клетку. Я услышала его присутствие. Оно возникло не сзади, не сбоку, не на почтительном расстоянии в двенадцать метров – оно возникло внутри. В том самом месте, где, как мне казалось, уже давно не было ничего, кроме хорошо темперированной пустоты, которую я сама заботливо культивировала годами, поливая ее равнодушием и удобряя презрением к тем, кто пытался эту пустоту заполнить.

Я не обернулась. Я знала: если я обернусь – я проиграю. Не ему. Себе. Той версии себя, что все еще верит, будто можно сохранить суверенитет, не признавая наличия других государств на карте.