Книга Бесспорно, твое сердце будет моим, страница 121 – Яна Ланская

переписку? Та, кто использует свои чувства для лайков? Чем я лучше него? Чем я лучше

Ангелины?

В его глазах я теперь — меркантильная шкура.

И почему-то от этого больнее, чем от спора.

Спор-то про игру. А это — про меня настоящую. Он теперь никогда не узнает, что я

чувствовала на самом деле.

Я выдыхаю весь свой страх. Громко, хрипло, как выдыхают перед прыжком с парашюта.

Беру телефон.

Экран утопает в бесчисленном множестве уведомлений. Увы, я этого ожидала.

В моём чате почти полторы тысячи новых сообщений.

Я смотрю на цифру и не могу заставить себя нажать. Там мои девочки. Моя армия. Но я туда

зайти не могу.

В «ТикТоке» какие-то страшные показатели. Почти семь тысяч новых подписчиков и сотни тысяч

новых просмотров.

Внутри всё съеживается, зажмуриваюсь и открываю.

Захожу в комментарии и вижу совсем не то, что я ожидала. Там нет поддержки. Там хейт.

Комментарии пользователей собирают тысячи лайков. И все они об одном: «Она не Blood Mary,

она Блядь Мэри».

Я закрываю приложение. Руки трясутся так, что телефон выскальзывает, падает на одеяло. Я

смотрю на него, как на змею.

Актив вернулся. Пересиливаю себя и снова открываю приложение. Видео, которые месяцами

лежали мёртвым грузом, набирают просмотры. Комментарии под обзорами дарк-романов теперь

сплошной стёб и оскорбления.

Я мечтала о возврате популярности. Но не такой ценой.

Листаю дальше и вижу, что на многие мои видео прилетели жалобы и мне приходится их скрыть.

Открываю личку и вижу, что молодёжное издательство уведомляет меня о расторжении контракта.

Да что же такое…

Мне теперь ещё страшнее заходить в свой чат, но надо. Хоть какая-то поддержка мне нужна.

Открываю чат и вижу, что все обсуждают какое-то видео. Не моё. Нахожу исходник и загружаю.

Я узнаю дом Стаса. Гостиная, диваны, барная стойка, вчерашняя компания.

— Охуенная? — Спрашивает противный пьяный голос. — Да она не Blood Mary, она Блядь Мэри!

Смешки. Гул голосов. Так вот откуда это пошло…

Что-то мне подсказывает, что сгущёнка приложила к этому руку.

И вдруг телефон, всё снимающий, резко дёргается. Тень. Кто-то влетает в кадр, сбивает с ног

парня, оскорбившего меня. Изображение скачет, в кадре — ноги, чьи-то руки, и через секунду я

понимаю, что это Петя.

Мокрый. Грязный. Голый, волосы падают на лицо. Он нависает над тем парнем, и я вижу его

кулак.

Удар.

Хруст. Кровь брызгает на светлые стены.

— ОНА НЕ БЛЯДЬ! — орёт так, что динамик телефона хрипит. — ОНА НЕ БЛЯДЬ, ТЫ ПОНЯЛ?! НЕ

БЛЯДЬ!

Ещё удар. Ещё.

Его оттаскивают. Максим и Стас обхватывают его сзади, тянут, валят на пол. Он вырывается,

как зверь, тяжело дышит и улыбается.

Чуть заметно. Как будто себе самому.

Я смотрю, как он садится на диван, как ему плевать на кровь, на грязь, на то, что он

полуголый перед всей тусовкой.

Смотрю, как в его глазах — не ярость уже. А боль.

Моя боль. Наша боль.

И я перестаю видеть экран.

Потому что слёзы, горячие и неконтролируемые, застилают глаза. Я всхлипываю. Один раз.

Второй. И меня прорывает.

Я сижу на кровати, сжимаю телефон, на котором он, мой Петя, грязный и мокрый, разбивает

кулаки о чужое лицо за мою честь, и вою.

Звук вырывается из горла — низкий, животный, некрасивый. Я закрываю рот ладонью, но он всё

равно просачивается сквозь пальцы.

Он меня любит. Я вспоминаю его последнее сообщение перед тем, как навсегда стёрла нашу