Книга Бесспорно, твое сердце будет моим, страница 162 – Яна Ланская

вспомнить и удивляется, почему я знаю его имя.

— Я Маша Белашева, — представляюсь. — Дочь Алексея Белашева из АФТБ банка. Мы с вами

встречались на благотворительном вечере в МСИ. Помните меня?

— Да-да, — кивает он. — Припоминаю. Нас Штейфель познакомил.

— Да. А ещё я Петина девушка.

Он тушуется. Опускает глаза. Желваки ходят. Мне даже неловко становится, взрослый мужчина,

а выглядит как нашкодивший мальчишка.

— Вот как, — неловко улыбается. Понимает, что я всё слышала. И осознаёт, что я знаю их

историю. — А я вот сыновьям решил показать, как Петя играет. Мы периодически приходим на его

игры, но…

Николай сглатывает слюну, вижу, по его напрягающейся челюсти, и отводит взгляд в сторону.

Начинает поправлять шапку одному из сыновей, нервничает.

— Хотите, я с ним поговорю? — спрашиваю, а у самой сердце колотится, будто это мне сейчас

предстоит выйти на лёд и решить исход матча.

Николай смотрит на меня долго, пристально. В его зелёных глазах — стыд, боль, раскаяние,

страх и наверное капля надежды. Столько всего, что у меня сердце сжимается. Он мне кивает и

я ему в ответ начинаю кивать, как болванчик и моргать часто-часто. У меня слёзы

наворачиваются.

Выезжаю в центр льда, поднимаю клюшку. Трибуны ревут. Четыре шайбы из семи — я сегодня в

ударе. Матч мой. День мой.

Торможу резко, лезвия высекают фонтан льда. Ищу глазами Машу. На трибунах сотни лиц, но я

нахожу её за секунду. Она сидит с младшим братом, вцепилась в поручень, смотрит на меня и

застенчиво машет. Свет на неё падает, будто специально для неё включили прожектор.

Показываю ей сердце. Тупой выебон, конечно. Но ей приятно будет.

Она улыбается. А потом я замечаю силуэт у неё за спиной.

У меня и кровь стынет.

Батя. Да ещё и со своими мелкими.

Он тоже мне машет. Один из пацанов на его руках глазеет на меня, что-то кричит. Я

естественно не слышу, но вижу, как у него горят глаза. Второй, постарше, стоит рядом,

вцепившись в отцовскую куртку, и смотрит на меня так, будто я — Овечкин.

Я не знаю, как их зовут. Даже не знаю, сколько им лет уже. Четыре? Пять? Шесть? Знаю

только, что они есть.

Ищу глазами шайбу. Хочется по чему-то въебать. Сбить это долбаное состояние.

Лёд под коньками вдруг становится слишком скользким. Я толкаюсь и лечу к выходу. Не

оглядываюсь. Не могу.

Раздевалка. Сдираю с себя краги, кидаю в стену. Скидываю коньки, пинаю их в угол. Щитки на

пол, нагрудники, налокотники туда. Шлем катится под скамейку. Выплёвываю капу, нахожу в

ящике телефон и бегу на трибуны. Срочно надо подняться.

Хочу посмотреть ему в глаза.

Хочу...

Влетаю на трибуну, и на меня тут же налетают братья. Орут: «Петя! Петя!», хватают за руки,

повисают. Реагирует на меня так, будто я их любимый брат. Я успеваю заметить, что у них

глаза зелёные. Как у меня, как у отца. Цвета ёбаной кучерявой капусты, как говорит Маша.

Она стоит в стороне, держит брата за руку и смотрит на меня с тревогой. А тревожиться есть

из-за чего. Я горю от ярости. Я хочу орать. Хочу разнести тут всё к хуям. Хочу схватить

этого мудака и скинуть на лёд на хер.

Но мелкие братья смотрят на меня так, что я понимаю, что они меня ждали. Они меня узнали.

Я знаю, что для ребёнка первые секунды встречи — самые важные. Мне это психолог объясняла,

когда я в пубертате срывался на Гришу. Что бы ты ни чувствовал, надо улыбнуться и тепло