Книга Развод. Я взлечу, а ты ползай, страница 22 – Галина Колоскова

Он, почувствовав мой взгляд, медленно оборачивается. И я вижу его лицо. Настоящее. Без масок, без напускной уверенности. Оно уставшее. Постаревшее. В глазах — пустота куда более глубокая, чем та, что я изобразила в своих залах.

— Алиса, — голос глухой, беззвучный в общем гуле, но я читаю по губам.

Он делает несколько шагов ко мне. Я не отступаю. Стою. Спокойная. В том чёрном платье, что была тогда. Оно стало моей униформой силы.

— Можно поговорить? — просит он. Не требует. Просит. В двух словах — вся бездна его падения.

Я молча киваю и веду его в маленький боковой зал, где стоит только одна работа — видеоарт с медленно тающим льдом. Здесь почти нет людей. Тихо.

Он останавливается, не зная, с чего начать. Смотрит на пол, потом на меня.

— Эта выставка… — он делает беспомощный жест в сторону центрального зала. — Это же про нас. Про то, что я натворил.

— Это про пустоту, Олег, — поправляю я мягко. — Про то, что остаётся, когда уходит жизнь, доверие, любовь.

— Я был идиотом. Слепым, самовлюблённым идиотом, — слова вырываются из него тихим, сдавленным потоком. Он не смотрит мне в глаза. Глядит в пространство за моим плечом, будто там видит те же призраки, что и я. — Лера… она оказалась пустышкой. Красивой, весёлой, пустой банковской ячейкой. Она сожрала всё, до чего смогла дотянуться, и свалила. А я остался один. В полном, абсолютном вакууме.

Он поднимает на меня взгляд, и в нём — отчаяние, которое невозможно подделать.

— Я разрушил всё. Не просто брак. Я разрушил нас. Ты была частью меня, Алиса. Как рука. Как часть ДНК. Я не представлял жизни без тебя, и потому, наверное, так бешено пытался доказать, что смогу. Что я самостоятельный. А оказался… калекой. Инвалидом, который отпилил себе здоровую конечность и теперь не может ходить.

Его слова падают в тишину зала. В них нет расчёта. Это — исповедь. Голая, неприкрытая, унизительная. Та, которую я ждала тогда, в тот момент, через день, через неделю, через месяц. Но сейчас она приходит с опозданием в целый год.

Он качает головой.

— Я смотрю на то, что ты построила, — в его голосе прорывается что-то вроде горького восхищения. — На твой фонд. На молодых художников, которые тебя боготворят. На галерею, говорящую сейчас голосом, который все слышат. И понимаю, что всё могло быть нашим. Общим. Я мог стать частью нового. А вместо этого я… — он замолкает, глотает ком. — Я разрушил лучшее, что у меня было. Тебя. И себя заодно.

Я слушаю. И внутри не поднимается ни триумфа, ни злорадства. Только бесконечная, усталая печаль. Печаль о тех двух людях, которых больше нет. Об Алисе, верившей в него, как в бога. ОбОлеге, возможно, и правда любившим её, но не сумевшем этой любви не сломать.

— Олег, — мой голос звучит тихо, но чётко. — Я не часть тебя. Никогда ею не была. Я отдельное, законченное произведение. Со своим замыслом, своей историей, своей ценностью. Ты решил использовать меня фоном. Как выгодное освещение для собственной биографии. Ты хотел витрину — красивую, престижную, подчёркивающую твой статус. И ты её получил. А когда витрина стала требовать, чтобы с ней считались, как с автором, ты решил заменить её на более удобную, безголосую модель.

Он смотрит на меня, и в его глазах — мука. Потому что он слышит правду. Ту, которой хотел сломать тогда меня, и она бумерангом вернулась.