Книга Вернись моим светом, страница 5 – Алёна Шахнина

Пристань. Вечер. Тишина. Я хочу сказать Васе, что люблю её, но она снова говорит о Москве. И я понимаю, что не время, не сейчас. Все равно мое признание ничего не изменит, я скажу ей позже, когда она приедет на каникулы или вернется насовсем. Она так и не узнала, как сильно меня обидела гравировка на брелоке. Так и не поняла, что она всегда была моим якорем.

Мы выросли с ней в одной песочнице. Трудно сказать, когда начали дружить, но в детском саду уже вместе гоняли мяч. В школе прогуливали уроки. И так было до тех пор, пока я не понял, что Василиса для меня больше, чем друг. Мне тогда исполнилось шестнадцать, и этой мысли я испугался. Она резко изменилась, из вечного лохматого и чумазого гадкого утенка превратилась в прекрасного лебедя. А потом начала встречаться с одноклассником. Вот тогда-то я и понял, что жжение в груди — это ревность.

Пытался остановить себя, убедить, что не могу любить друга. Но в тот момент я нуждался в этих чувствах, потому что их не было дома. Я боялся признаться, чтобы не разрушить дружбу — потеряй я её, потерял бы и себя.

Когда она уехала, я думал, что всё, от разлуки уйдут и чувства. Но каждый день приходил на наше место, даже понимая, что тоска делает только хуже. На протяжении трех лет, после учебы, я проводил на пристани не меньше часа. Думал, вспоминал и болел. Потом меня забрали в армию, и я облегченно выдохнул — там точно будет не до любви. Но снова ошибся. Я хотел написать Васе письмо, рассказать о службе. Так и не отправил. А когда вернулся домой, первым делом пришел к реке.

Я провел ладонью по лицу, убирая воспоминания. Мысли, от которых дрожь пробирает до кончиков пальцев. Завел двигатель и поехал домой. Туда, где мысли обретают собственный голос.

Дома меня встретила мама — как всегда, уставшая, но с улыбкой на лице. Она сильно состарилась, и для своих пятидесяти лет выглядела плохо. Не носила макияж много лет, а застиранный домашний халат имел больше заплаток, чем самой ткани. Жизнь в этом доме давно остановилась, менялась только внешность людей, которые притворяются друг другу родными.

Лишь птенчик — мой младший брат, сумел разорвать этот порочный круг, и упорхнул в другой город, за сотни километров отсюда. Живет своей жизнью, счастлив, оставив детские травмы в этой квартире, в отличие от меня. Я смирился, что здесь моя вечная тюрьма, и если раньше мечтал вырваться, то потом забил на это и перестал жалеть себя.

Мама суетилась на кухне, накрывая на стол. Тишину нарушал только стук посуды и шарканье тапочек по полу. В этом доме давно так — но молчание воспринималось как нормальность, потому что в детстве шум означал скандалы и драки. А затем всё утихло. Сначала из моей жизни исчезла громкая, звонкая Василиса, потом болтливый брат. Прекратились и скандалы, едва отец понял, что я уже не маленький мальчик, который будет терпеть его выходки. Я выше, моложе и сильнее, а ещё злее и вспыльчивее. Если раньше он начинал кричать в рандомный момент на практически любую оплошность, то теперь это делаю я. Только мне не нужно повышать голос, чтобы он вспомнил, где его место. Достаточно взгляда и сжатой в кулак руки.

Передо мной на столе оказалась тарелка, и я попытался сосредоточиться на еде, прогоняя из головы все мысли. Но взгляд зацепился за свежий синяк на запястье матери. Пальцы тут же схватились за её ладонь — грубо, сильно, но по-другому я не умел. Мама ахнула и замерла, пока я разглядывал отметину на её коже.