Книга В тисках чужого выбора, страница 11 – Светослава Левкой

Сейчас додумывать не нужно. Она просто знает.

Никита не смотрит на телефон. Руки остаются на руле, взгляд — на дороге, будто сигнала вовсе не было. Демонстративное неведение — слишком демонстративное, чтобы быть настоящим равнодушием.

Вера чувствует, как внутри что-то вспыхивает — резко, обжигающе, куда острее привычного оцепенения последних дней. Она поворачивается к нему, голос звучит холодно и отчётливо, без единой дрожи:

— Тебе сообщение пришло. Может, стоит ответить — пока она не решила, что ты слишком долго занят.

Никита вздрагивает — едва заметно, но она видит. Руки на руле сжимаются чуть крепче.

— Вера...

— Я не спрашиваю, кто это, — обрывает она, глядя прямо перед собой. — Мне и не нужно спрашивать. Просто ответь на это сообщение.

Он молчит. Не отвечает ни ей, ни на сообщение. Оставшуюся часть пути они едут в тишине — острое и ощетинившееся молчание, с именем, которое хоть и не прозвучало напрямую, но повисло между ними так явно, будто было выкрикнуто.

Проходит ещё несколько дней. Стена из подушек стала почти незаметной частью кровати — обыденной, как выключатель света. Новое бельё Вера продолжает носить по вечерам, без демонстрации и без стеснения — просто так теперь есть.

Никита за эти дни стал другим — не в словах, а в мелочах, которые она подмечает мимоходом, не вникая. Он дольше обычного задерживается у двери мастерской, прежде чем пройти мимо. Чаще проверяет телефон и тут же убирает его, будто спохватившись. За ужином иногда замирает с вилкой на полпути, глядя в одну точку, и через секунду встряхивается, будто возвращается откуда-то издалека.

В один из дней он предупреждает, что задержится на деловом ужине, и уезжает. Дом остаётся пустым — огромным, гулким, с бесконечными комнатами, в которых нечем занять голову. Вера пытается читать, потом рисовать, потом просто сидит — и понимает, что тишина сегодня невыносима по-новому, будто накопилась критическая масса одиночества.

Она переодевается и уезжает — не с конкретной целью, просто чтобы не оставаться в этих стенах ещё хоть минуту.

Останавливается в тихом баре относительно недалеко от дома — не для того, чтобы напиться, а просто чтобы оказаться среди людей, света, негромкой музыки — хоть чего-то живого после дней, проведённых наедине с собственной головой. Внутри тепло, приглушённый свет, барные лампы отбрасывают мягкие жёлтые пятна на тёмное дерево стойки. Играет что-то негромкое, ненавязчивое — фоном, а не сутью вечера. За соседними столиками сидят такие же случайные посетители буднего вечера — пара, тихо о чём-то спорящая, компания коллег, обсуждающих рабочий проект, одинокий мужчина с ноутбуком в углу. Никто не смотрит в её сторону, и в этой анонимности — редкое, почти забытое облегчение: здесь она просто женщина за столиком, а не жена, не невестка, не тот, за кем нужно постоянно наблюдать со стороны.

Заказывает бокал вина — единственный за весь вечер — и почти не притрагивается к еде: последние дни кусок не лезет в горло, организм давно перестал напоминать о голоде вслух. Вино на пустой желудок бьёт в голову быстрее обычного, но не настолько, чтобы потерять контроль, — лишь размывает края мыслей, которые весь день настойчиво лезли в голову.

Мужчина за соседним столиком делает попытку заговорить, подсесть — она вежливо, но твёрдо отказывает, и одиночество от этого ощущается только острее: хранить верность тому, кто сам эту верность не заслужил, — едва ли не самая одинокая вещь на свете.