Книга В тисках чужого выбора, страница 56 – Светослава Левкой

Он звонит ей — автоответчик сообщает, что абонент недоступен. Звонит снова, снова, с каждым разом чувствуя, как внутри поднимается уже знакомая волна паники, смешанной на этот раз с чем-то похуже — с готовыми, незваными картинами, которые подсовывает ему собственное, натренированное ревностью воображение.

Он спускается в мастерскую ещё раз — проверить, не пропали ли какие-то вещи, будто это могло бы что-то прояснить. Заглядывает в шкаф — одежда на месте, чемодан, которым она пользовалась для деловых поездок, тоже стоит на своей полке. Это должно было бы успокоить, но вместо этого только усиливает недоумение: если она не собиралась в поездку, куда она вообще могла деться настолько внезапно?

Она ушла к нему. К этому Дмитрию, или к кому-то ещё, кого я даже не знаю. Она наконец не выдержала и ушла.

Он понимает — где-то на границе сознания — насколько иррациональны эти мысли, насколько несправедливо было бы обвинять её в чём-то подобном после всего, через что он сам заставил её пройти. Но паника не слушает рациональных доводов. Она разрастается, заполняет собой всё пространство черепа, пока не остаётся ничего, кроме одной, оглушительной мысли: я потерял её.

Он находит мать в гостиной, читающей у окна, — и врывается туда с такой яростью, что она вздрагивает, роняя книгу на колени.

— Где она?! Что ты знаешь?! — почти кричит он, не в силах справиться с собственным голосом.

Марина Аркадьевна смотрит на него долго, оценивающе, будто решая, готов ли он услышать правду, — а потом отвечает спокойно, без тени вины или страха:

— Она в Париже. Я сама отправила её туда сегодня утром.

Вместо облегчения от того, что она не сбежала с кем-то, приходит новая волна паники, ещё острее прежней.

— Ты? Ты отправила её? Почему ты мне не сказала?! Почему ты вообще решила это сама, без меня?!

— Потому что она пришла ко мне утром на кухню, — голос матери остаётся ровным, но в нём слышится сталь. — Плачущая, обессиленная, на грани полного срыва. И потому что ты, Никита, последние недели ведёшь себя ровно так, как вёл себя твой отец, когда я была в её положении. Кто-то должен был вмешаться, а ты явно не был готов услышать это от неё самой.

Никита стоит посреди гостиной, чувствуя бурю неконтролируемой злости внутри. Всё, что копилось в нём последние месяцы — вина, страх, паника при мысли о потере, — прорывается разом, без предупреждения.

— Я не могу её потерять, — говорит он, и голос предательски срывается, как у ребёнка. — Мама, я правда не могу. Я знаю, что натворил, знаю, что превращаюсь в него, но я не могу представить свою жизнь без неё. Не могу.

Он опускается на диван, обхватив голову руками, и впервые за долгие годы позволяет себе разрыдаться по-настоящему — не сдержанно, не украдкой, а с той обнажённой беспомощностью, которую в этом доме никогда не поощряли показывать.

Марина Аркадьевна молча садится рядом, кладёт руку ему на плечо — тот самый жест, знакомый с детства, — и ждёт, пока первая волна отчаяния схлынет.

— Расскажи мне, — говорит она наконец, тихо. — Не то, что ты натворил. А что ты чувствуешь, когда думаешь о ней.

Никита поднимает на неё покрасневшие глаза, не понимая вопроса.

— Что ты имеешь в виду?

— Раньше, когда ты думал о своей женитьбе, ты думал о Кристине, — мать произносит это имя без осуждения, просто как факт, давно ей известный. — Каждое утро, каждый вечер, часть тебя оставалась там, в прошлом, с ней. Скажи мне честно: когда ты в последний раз думал о Кристине не как о человеке, с которым нужно расставить точки, а как о ком-то, кого тебе не хватает?