Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 38 – Мара Евгеника

Голос Савки становится тише, но не слабее.

— И сейчас готов. Я обожаю тебя. Я люблю тебя так, что иногда сам пугаюсь этой любви. Я боюсь ее, Мариш. Боюсь, потому что знаю: если ты уйдешь, я не смогу. Я не смогу без тебя. Не захочу.

Мамонтов делает паузу. Чувствую, как его рука ложится на мое одеяло, рядом с моей рукой. Не касается. Просто лежит рядом.

Ощущаю тепло его пальцев через ткань.

— И я прошу тебя... прости меня. Прости за всё. Даже за то, чего никогда не было. Просто прости. Потому что если ты не простишь... я не знаю, как мне жить дальше.

Слезы текут по моим щекам.

Чувствую их вкус на губах — солено–горький, как вся моя жизнь последних дней.

Не вытираю их. Пусть. Пусть они будут. Пусть он видит. Или не видит — мне всё равно.

Слушаю молча. Потому что думаю о другом. О разговоре с психиатром, который приходил днем. Тот разговор вывернул меня наизнанку, заставил смотреть в лицо тому, что я прятала внутри годами.

*** Встреча с врачом

Он вошел тихо, не как врач, а как гость, которого позвали на чай. Сел напротив, положил блокнот на колени, но не открыл его. Посмотрел на меня спокойно, безоценочно и сказал:

— Расскажите мне, Марина. Всё, что болит. Всё, что живет у вас в груди. Не выбирайте слова. Просто говорите.

И я вывалила на него всё. Про измену Саввы. Про женщину, которую я никогда не видела, но ненавидела всей душой. Про ребенка — мальчика, которого я не знала, но который уже стоял между нами. Про любовь к Савке, которая душила меня, как удавка. Про ревность, которая жгла изнутри.

— Я не могу без него, — выдохнула хрипло. — Я не могу дышать без него. Но я не могу и простить. Каждый раз, когда я смотрю на него, я вижу ее. Каждый раз, когда он говорит, что любит, я слышу, как он говорил это ей. Как он мог? Как он мог, если любил меня?

— Расскажите мне про ваше детство, — попросил врач, не комментируя мои слова.

И я рассказала. Про подъезд, в котором мы жили. Про маму, которая орала на весь двор. Про папины вещи, летящие с пятого этажа. Про то, как я сидела на ступеньках и плакала, а Савка подошел, обнял меня и сказал: «Я с тобой. Я никуда не уйду. Про то, как я верила ему. Про то, как боялась, что он тоже уедет.

— Вы понимаете, — сказал психиатр, и голос его был мягким, но слова резали, — что ваша история повторяет историю вашей матери? Тот же сценарий. Та же боль. Та же реакция.

Я не ответила. Потому что знала. Знала всегда, глубоко внутри, но боялась признаться даже себе.

— Ваша мать не смогла удержать отца, — продолжал он. — Она вышвырнула его из своей жизни первой, чтобы не ждать, когда он уйдет сам. И вы делаете то же самое. Вы боитесь, что Савва уйдет, как ушел ваш отец. И вы делаете всё, чтобы это случилось. Сами. Потому что ждать, когда уйдут, невыносимо. Легче сделать первый шаг самой. Легче сказать: «Я ухожу, я развожусь, я не хочу тебя знать». Легче, чем сидеть и ждать, когда он соберет чемодан.

Я молчала. Смотрела в окно на серое небо.

— Не хочу быть как мама, — прошептала я, глотая слезы.

— Вы уже как мама, — сказал он. — Но это можно изменить. Если вы захотите. Если вы сможете отпустить страх. Если вы сможете поверить, что вы — не ваша мать, а Савва — не ваш отец. Если вы хотите посмотреть на все другими глазами…

— Я не могу, — выдавила я, растирая слезы по щекам.