Книга Без твоей любви этот мир не для меня, страница 7 – Мара Евгеника

Слава уткнулся в телефон, но ложкой орудует исправно.

Ия сидит с независимым видом, но я замечаю, как она поглядывает на Маринку с Ильёй и прячет улыбку.

Платон и Илья уже начали под столом войну ногами.

Машка возит ложкой по тарелке, размазывая соус по лицу и столу.

Моя семья. Мой личный хаос. Моё личное счастье.

— Если хотите истории на ночь! — обращаюсь к детворе. — Тогда быстро доедаем и марш чистить зубы.

— Ура, — хором кричат Платон и Илья и уминают за обе щеки.

Смотрю, как дети заглатывают ужин, переглядываются, толкаются под столом, как Маринка ловко вытирает Машке лицо салфеткой, как Ия закатывает глаза на глупости братьев, а Слава наконец отрывается от телефона и подкладывает себе ещё пирожок.

И внутри, где-то под рёбрами, холодное, липкое чувство даёт о себе знать.

Я люблю их. Люблю так, что горы готов свернуть ради каждой секунды этой жизни. Но…

Мысль, которая сидит во мне уже давно и не отпускает. Она ждёт своего часа.

Что, если любовь Маринкина, такая сильная и всепоглощающая, не выдержит этого удара?

Я знаю её. Она взорвётся. Она будет кричать, плакать, бить посуду.

Она скажет, что я предал её, нашу семью, нашу любовь. И будет права.

Маринка, словно почувствовав мои мысли, ловит мой взгляд и хмурится.

— Ты чего такой задумчивый, Сав?

— Да так, — улыбаюсь, выдыхая. — Радуюсь. Смотрю на вас и радуюсь.

Жена не верит. Я вижу. Но…

Молчит.

— Ладно, орлы, — говорю парням, поднимаясь с Машкой на руках. — Кто идёт чистить зубы и слушать историю?

— Я! Я! Я! — Платон и Илья несутся в ванную, обгоняя друг друга.

Передаю Машку Маринке и иду за ними.

В ванной привычная суета: Платон выдавил пасту мимо щётки, Илья пытается чистить зубы, стоя на голове.

Ставлю обоих на место, помогаю, ругаюсь, смеюсь.

Потом мы идём в детскую.

Сажусь в кресло, Платон и Илья забираются под одеяла. Машка уже спит в своей кроватке, насосавшись молока.

— Про что история? — спрашиваю сыновей.

— Про горы! — командует Платон.

— Про море! — перебивает Илья.

Я улыбаюсь. И начинаю рассказывать. Про то, как однажды маленький мальчик покорил самую высокую гору и встретил там дракона. Дракон оказался добрым и подарил мальчику крылья.

Глаза у детей слипаются. Платон засыпает первым, Илья держится дольше, но в итоге тоже проваливается в сон.

Сижу в тишине, смотрю на своих мальчишек и думаю о том, что лихо проходит тогда, когда ты его и не ждёшь...

Савва

В дверях детской появляется Маринка. Прислоняется плечом к косяку, скрещивает руки под грудью.

Ткань домашнего платья натягивается так, что у меня тут же становится жарко в солнечном сплетении, и затягивается пружина в паху.

Маришка смотрит на меня, на спящих пацанов, снова на меня.

— Уснули? — спрашивает шепотом, чтобы не разбудить.

— Угу, — хриплю, думая, что я сейчас с ней сделаю.

Она кивает на Машкину кроватку:

— Малышандра отрубилась чуть ли не в тарелке с супом. Я еле умыла, — хихикает Мариха, глядя на нашу младшую.

Я встаю, бесшумно подхожу к любимке.

Беру за талию, притягиваю к себе.

Она утыкается носом мне в грудь, вдыхает глубоко, как будто надышаться не может.

— Пойдём. Я чай заварила, — шепчет в район моего сердца.

И мне становится жарко от желания обладать ею.

— Не хочу чай.

— А что хочешь?

Я молчу. Просто стою, держу её, чувствую, как бьётся её пульс — быстро, часто, как у пташки. Моя пташка. Моя хищная, бешеная, любимая пташка.