Книга Гром победы, раздавайся!, страница 49 – Андрей Булычев

— Два часа отдыха, и потом выдвигаемся в сторону дальнего леса к Журжи! – скомандовал полковник.

* * *

— Не растягиваться, не отставать! – крикнул поручик, пропуская мимо себя разрозненные ряды первой полуроты. – Константин, приказ командира полка: кто марш не выдерживает или у кого ноги собьются, тот сходит на обочину, чтобы другим не мешать. Его или интендантские подберут, или он сам потом до нас добредет.

— Приказ понял, господин поручик! – отозвался Огарев и, оглянувшись, хрипло скомандовал: – Подтянись, братцы! Шире шаг! Все хромые и квелые, отходи в поле, не задерживай колонну!

— Это какой же позор, – облизнув пересохшие губы, негромко пробурчал Коробов. – Чтобы егерю да с ногами занедужить или же вовсе без сил на обочине свалиться. Нет, ну, я понимаю, коли он раненый и много крови с того потерял, тогда-то оно конечно, а вот так…

— Да гнать такого из егерей! – поддержал Егора шагающий рядом с ним Чижов. – У нас вон в Тамбовском были такие же хитрецы, у которых то вдруг живот перед дальним маршем прихватит, а то вдруг сапог мал становится и он в кровь всю ногу собьет. Бы-ыстро их всех вылечили. Батальонный командир у нас сам из ливонских немцев был, любил их высокоблагородие палочки. Вот так по паре десятков пропишет их хво́рому, так тот потом быстрее всех вестовых скороходов бежит.

— Это да-а, в пехоте такое бывает. – Егорка смахнул со лба капли пота. – У нас-то палочки не прописывают, не принято такое. Макушка лета нонче, чтоб ее! Вот ведь гляди, как солнце жарит! Третий день всего марша, а мне кажется, что я уже год вот так вот шагаю. Все ноздри в пыли, глаза слезятся, а на зубах песок вечно скрипит. Карпуш, давай, может, совню твою понесу?

— Са-ам, – покачал головой товарищ. – Ты и так вон походный котелок на себе тащишь, хватит и того с тебя.

— Дык она, совня эта, мне же словно родная, – улыбнулся егерь. – Вспомни, как ты ей от янычар на Рымнике отмахался и меня от верной смерти прикрыл. Как бы в долгу я перед ней.

— Перед ней, да? – ухмыльнулся Чижов. – А в чьих руках она была и кому долги отдавать надобно, об этом ты не подумал?

— Да в твоих, в твоих, братка, – ответил с улыбкой Егор. – Отдам, ты не бои-ись, тоже прикрою в случае чего, – и хлопнул ладонью по прикладу фузеи. – Я для свово ружжа перед походом остро штык наточил.

— До Узерчени пять верст, до Узерчени пять верст, – словно бы ветерком пронеслось по вымотанной пехотной колонне.

— Ну, все, Андрей Казимирович, кажись, доходим мы до привала, – выдохнул шагающий в голове ротной колонны поручик. – Там речушка небольшая есть, зелень и хоть какая-никакая, но тень. Глядишь, вскоре и походные кухни с ужином подкатят. А потом еще один дневной переход – и уже Бухарест. У нас-то в роте ведь отстающих пока что не было?

— Нет, Бог миловал, Вадим Валерьянович, – помотал головой Мейер. – Во всем батальоне только пятеро таких сыскалось и аж трое со второй роты.

— Ну, будет сейчас на орехи Тарасову, пускай он не чванится теперь, – мстительно улыбнулся Ширкин. – А то, вишь, в батальонные заместители он намылился и на последних стрельбах всех обошел. Так загордился, что даже и смотрит свысока. За Георгием и чином в Бухарест собрался: расшибусь, но добуду их себе, говорит.

— Поглядим, как оно еще там, в бою-то будет, – поддержал командира подпоручик. – Это ведь вам не дырочки на мишенях считать, война все на свои места расставит.