Книга Эскадрон, сабли наголо!, страница 128 – Андрей Булычев

Пару раз попадались конные разъезды. Заслышав цокот копыт, драгуны ныряли за камни и пропускали мимо себя всадников.

Миновали девятые сутки с той ночи, что они ушли в побег, еда заканчивалась, а с ней уходили и силы. Стопа у Копорского на той ноге, где развалился сапог, распухла, и последние два часа перед рассветом Тимофей больше его уже тащил на себе. Утром каждый съел по последнему кусочку лепешки и забылся во сне. В ночных сумерках они кое-как поднялись и с трудом продолжили путь. Через два часа утомительных скачков прапорщик в изнеможении опустился на дорожные камни.

— Все, Тимофей, все, не могу я больше, – пробормотал он, закрыв глаза. – Видать, здесь помирать буду. Иди дальше сам.

— Вашбродь, господин прапорщик, вы дворянин или тряпка?! – прорычал зло Тимоха. – Я ваш драгун, а вы – мой командир, значит, мы есть подразделение русской императорской армии! Не сметь опускать руки!

— Гончаров, иди ты к черту, – прохрипел Копорский. – Сдохнуть спокойно дай! Не могу я больше! Не могу!

— Петр Сергеевич, вы за шею держитесь, да держитесь, я вам говорю, – прошептал Гончаров и подсадил на себя сзади офицера. – Вот так, понемногу, шаг за шагом мы и будем идти к нашим, – бубнил он, шагая по дороге. В голове был какой-то туман, только одна лишь мысль тукала в мозгу: «Идти, идти, идти!»

— Стой, кто идет! – вдруг раздался крик из темноты.

Не слыша его в застилающем сознание мороке, Гончаров все продолжал брести со своей ношей по дороге.

— А ну стой, зараза, стой, говорю! Стрельну сейчас! – из темноты вынырнули две тени, и в грудь Тимофею уперлось острие граненого штыка.

Глаза различили егерскую фуражку-бескозырку, безбородое курносое лицо, блеск мундирных пуговиц, и он в изнеможении опустился на дорогу.

— Дошел, – пробормотал оборванный, грязный человек чуть слышно. – Дошел. Братцы, у меня господин офицер за спиной. Его примите…

— Тимош, а вот еще горбушечка тебе, огурцы и лука еще две головки, – положил около сидящего в исподнем драгуна еду Ленька. – Ешь, ешь, велено самим вахмистром Шаньгиным следить, чтобы ты про зелень не забывал, помимо главного порциона.

— Да не лезет мне уже, – сказал со вздохом Тимофей. – Сколько ведь месяцев на воде и на объедках сидел. Отоспался за эти три дня, не могу больше, надоело уже взаперти тут сидеть. Лень, а может, дашь мне свой подменный мундир?

— Ты вот, Тимох, коли вдруг собрался перечить начальству, так сам, значится, про это ему и скажи, – проговорил, нахмурившись, Блохин. – А меня уж избавь от эдакого дела. Я ежели тебе в нем потакать буду, то меня Лука Куприянович уж точно тогда в бараний рог свернет. А я с господином вахмистром в ссоре никак не желаю быть, потому как шибко худо после такого бывает. Сам уж, небось, не хуже меня это знаешь.

— Да знаю, я, знаю, – вздохнул Тимофей. – Ладно, доем, во двор, в сад выйду, на солнышке там посижу.

— Вот это можно, – проговорил с улыбкой Блохин. – А я потом, после обеда, к тебе Чайку из конюшни приведу. Нагладишься с ней вдосталь, угостишь свою лошадку. Она у тебя избало́ванная, месяц никого, окромя меня и Силовича, к себе не подпускала. Сами с ним ее чистили и кормили по очереди. Тимош, ну ты скажи, как оно есть, не кривя душой, правда, на меня обиду не держишь за то, что не смог я тебя у татар на той дороге отбить? – проговорил тихо Ленька. – Я ведь, я ведь, Тим, уже ведь рассказывал, мы с ребятами потом назад все бросились, а татар-то уже на дороге и след простыл. Один Устим раздетый да ободранный на камнях лежит, Царствие ему небесное, много крови вокруг и еще конь господина прапорщика убитый. А вот вас с их благородием нигде и нет. Побегали мы там, постреляли по горам, а где же вас в них, бескрайних таких, найдешь? До сих пор камень на душе у меня, а уж как я все эти месяцы маялся!