Книга Эскадрон, сабли наголо!, страница 69 – Андрей Булычев

— Да ладно тебе, Серж, не тужи! – успокоил приятеля Самохваловский. – Зато там, в этой самой провинции, до тебя высокому начальству будет очень далеко. Станешь жить как местный хан, бородой обрастешь, гарем себе заведешь! – и громко, в полный голос рассмеялся.

— Заведешь там, как же, – усмехнулся Огнев. – К востоку – Шекинское и Ширванское ханства, к югу – Карабахское, а за Севаном – Эривань. И за всеми ними персы сабли точат. Зевать в Гяндже не придется, Ильюха, нам там с семнадцатым егерским полковника Карягина, как карасю на сковородке, скакать придется, еще и посольских наших прикрывать надо. Слышал же сам, что Элизбар Евсеевич говорил на последнем совете? Скоро можно будет ждать серьезных дипломатических решений. Только помяни мое слово, какие бы они ни были, все одно, непременно взбудоражат каджаров.

— Значится, Ванька Черный и Ванька Белый? – сказал с улыбкой Федот. – Ну вот, так и запомним вас, трое с Чановым Иваном у нас теперь будет. А ты, стало быть, Степан Рыжий. Ну все-е, теперяча у нас всякая масть в отделении имеется. Занимайте полати, братцы, – махнул он рукой на стоящие у стен большой комнаты лавки.

— Вот тут, тут и тут свободно, – показал пальцем Сошников. – Еще маненько, и ужинать будем. Да не жмитесь вы, проходите, свои сидоры бросайте пока под лавки. Давайте, давайте, смелее! – и подтолкнул рукой обоих Иванов.

Вскоре очередной дежурный по артели, Осип, занес большой пышущий паром медный ведерный котел.

— Сейчас и с кашицей еще занесу, – проговорил он, устало выдохнув. – Сам, сам, не надо помощи, – махнул рукой вскочившему было с лавки Леньке и вынырнул в уличную дверь.

— К столу, братцы! – громко позвал всех находящихся в двух комнатах служивых Силович. – Молодым покажите, где им сидеть. Вот так, – кивнул он удовлетворенно, завидев, что все артельные наконец-то заняли свои места. А на стол тем временем уже выставили второй котел.

— К молитве!

Полтора десятка мужчин шептали слова молитвы. Тимофей уже выучил ее, да и несколько других наизусть, и так же, как и все, повторял такие знакомые слова.

«Óтче на́ш, И́же еси́ на небесе́х! Да святи́тся и́мя Твое́, да прии́дет Ца́рствие Твое́, да бу́дет во́ля Твоя́, я́ко на небеси́ и на земли́. Хле́б на́ш насу́щный да́ждь на́м дне́сь; и оста́ви на́м до́лги на́ша, я́коже и мы́ оставля́ем должнико́м на́шим; и не введи́ на́с во искуше́ние, но изба́ви на́с от лука́ваго».

Народ перекрестился и присел на лавки, дожидаясь, когда Силович порежет караваи. Он же, не спеша, с каким-то умиротворением, надрезал их, прижимая хлеб к груди и стараясь не уронить ни одной крошки. Все молча сидели и ждали, когда же все большие кусы окажутся на самой середине стола.

— Ну все, трапезничайте, братцы, – проговорил Сошников, и все тут же зашевелились.

— Ого, сколько сегодня мяса-то! – проговорил с удивлением Устим. – Чего это, вроде не воскресный день и никакой даже не праздник?

— Двойная приварочная порционная норма, шесть фунтов мякоти и на кости еще немало было, – ответил ему Сошников. – Вон Тимохе спасибо скажи, за эти его цифиры. Куприянович еще и бараньего жира с кулак дал, там уже половина, – кивнул он на котлы.

— О-о, ну ты, Тимоха, и выгодный же артельщик! – воскликнул радостно Федот и, подув на ложку, положил в рот хорошо разваренный кус. – Ляпота! Еще бы нам постой не менять, а то послезавтра опять вон в дорогу собираться.