Книга За солнцем, страница 109 – А. Кластер

Элементом Гиртарэма было время, и рядом с ним оно и правда то спешило, бежало быстрей, то стыло и замедлялось. Каждая тренировка благодаря этой его способности вмещала как будто целые дюжины – раз за разом Анкарат удивлялся, увидев, что небесное солнце прошло только полнеба. И до, и после тренировок Гиртарэм болтал – о городских садах, библиотеках, театрах – это слово Анкарат впервые от него и услышал, так и не понял, зачем тратить время на подобную ерунду. Другие не понимали тоже, но Гиртарэма все любили за лёгкий нрав и весёлую свирепость в бою. Анкарату, правда, не нравились постоянные расспросы об Амии: как же сильно она тебя обожает, отчаянная, привезла такой дорогой подарок, представила брату, что думаешь делать, что у вас уже было, рассказывай, какая она, – и никаких «отстань» и «заткнись» не хватало, чтоб Гиртарэм умолк, а бить его было бы как-то неправильно.

Имя Гарджи Анкарат теперь выучил. Именно он сопровождал их к ритуальному залу, просил звать огонь, а говорил до сих пор так же, как и тогда: резко, едко, с вечным сомнением в голосе. «Сколько ни вижу, до сих пор не могу поверить», смотрел с подозрением – злым, почти уничижительным. Но на тренировках всё это исчезало, и Анкарат верил – так же исчезнет в сражении, значит, сомнения не важны. Как и он сам, Гарджи был чужаком. Его семья стала частью Дома недавно, это с его сестрой Карантера пытался то ли встречаться, то ли расстаться. Гарджи сильно на это сердился, и поддевать Анкарата так же, как пытался когда-то Шейза, мешали только постоянные ссоры с Карантерой. Килч объяснил: кровь семьи Гарджи считается слабой, положение – шатким. А ведь он – одна из опор. Анкарат хмыкал: тяжело, наверное, шаткой опоре, вот он и злится, а Килч предупреждал: осторожнее с ним.

Второй опорой был Башарэд, парень с густым гулким голосом, плечистый, огромный, подобный квадратной колонне. Он владел тяжёлой секирой с лезвием ярким, как полукружье солнца. Движения Башарэда текли плавно и неотвратимо, удары накатывали лавиной – первый человек, защиту которого у Анкарата не получалось пробить лобовой атакой, не получалось и измотать. Башарэд смеялся – словно грохотали по Дому круглые валуны: всегда бьёшься одинаково, мы не слуги той девочки из Сада, не Стражники с окраин, так не пойдёт, придумай другое. Другое придумать не получалось – ни обойти, ни приблизиться, лезвие солнца ловило любой выпад. Но в этих сражениях Анкарат понял: силу, что тянет его вперёд, обрушивается шквалом ударов, тащит сквозь схватку, разгоняя кровь, затмевая мир, – её можно взнуздать и направить, сделать точнее, страшнее. Правда, против Башарэда это всё равно не помогало.

А ещё Башарэд был единственным, у кого при упоминании квартала не темнел взгляд, не падал голос. Он не считал оживлённую землю проклятой. Узнав, что случилось с Китемом, помрачнел, а на следующий день принёс мех с вином – густым и крепким, перемешанным с какой-то волшебной специей. Попробуй, сказал он, станет полегче. Легче не стало, но Анкарат был благодарен.

Отнёс вино друзьям – они жили на этом же направлении, но ниже на пару Ступеней, в длинных смежных комнатах, похожих на лабиринт. Анкарат приходил сюда после тренировок, всё ждал, очнётся ли Шид, заживут ли ожоги Имры, – но ничего не менялось. Шид ходил и ел, мог даже держать в руках меч, но не говорил, смотрел перед собой бессмысленно. Имра пытался шутить, как прежде, но только кривился новой, обгоревшей улыбкой. Курд быстро учился, снова и снова благодарил – но смотрел иначе: затравленно, как на чужого.