Книга За солнцем, страница 117 – А. Кластер

Чёрная кровь Проклятья, его жуткий морок, кровавый поток затмили всё, вместо глухой барабанной дроби в голове стучало что-то бессмысленное: я это сделал, я это сделал, я это сделал, из-за меня.

А когда морок развеялся, Анкарат узнал в общем грохоте и свой голос.

Огонь Дома откликнулся, вспыхнул – и отшвырнул Тьму.

Вершина сияла – страшнее и ярче, чем прежде.

Чем дольше шли, тем воздух становился слаще.

Золотая, охристая, красная пыль каньонов и земли Старшего Дома, земли, пропитанной кровью, яростным светом подземного солнца, звоном руды, способной навеки заковать сердце, – вся эта пыль развеялась, больше не искрила по ветру. Вокруг распахнулась цветущая степь. Пролились от моря и до горизонта оттенки Рассвета: лазоревый, бледно-жёлтый, фиалковый, серебристый. Анкарат не видел ещё никогда такой чистоты, многоцветья, свежести – во все стороны, свободно и ярко.

Чатри фыркала, взрывала копытами землю, рвалась в галоп. Близко был родной её край, тот, что не обжигал и не ранил, тот, где воздух пах жимолостью и мёдом, прозрачный и сладкий, сладкий. Анкарат натягивал поводья, удерживал её шаг, и Чатри обиженно фыркала, встряхивала гривой: сколько раз мы мчались по твоей раскалённой земле, в страшной чёрной тени твоего дома, а теперь по этой прекрасной степи помчаться не можем?

Анкарат хотел мчаться с ней вместе и вместе с ней тосковал.

От того, какой нетронутый, чистый, новый сиял вокруг мир, тоска становилась острей от привала к привалу. Даже покинув Дом, Анкарат не был свободен. И сейчас, в этом походе, в этой красоте вокруг, в этом Рассвете как будто забыл, какой у свободы вкус, на что она вообще похожа.

Эта потеря казалась ещё острее из-за того, что сказал Правитель после торжеств окончания Тьмы.

Впервые после казни Ариша он подозвал Анкарата. Впервые после Испытания заговорил с ним:

— Пойдёшь со мной.

В голове ещё гремел общий гул и грохот, рвался собственный голос, пока квадратный подъёмник нёс выше и выше по вертикальной шахте, и стены вокруг сияли закаменевшим светом, бежали вверх углы и клинья колдовских знаков, тянулся лязг цепей. Правитель не смотрел на Анкарата, не двигался – плоть от плоти этого света, знаков, камня и лязга.

Его покои пахнули лихорадочным, алым, почудилось: вновь вокруг горящая степь Испытания, червонное золото облаков. Но нет, всё краснее, жарче, словно вокруг – сердце, сердце в горячке боя. Огонь здесь не собирался в чашах, разбегался по стенным желобам – а те рвались вверх… не к небу.

Над покоями зияло окно – шестиугольное, во все стороны света, по всем направлениям Дома, и в этом окне вскипало, шумело пламя, перекатывалось волнами, расшвыривало искры. Беспощадное око огня, солнце, скованное камнем. Анкарат глядел в него, и тоска тянулась сквозь жилы – к жилам города, к самоцвет-сердцу, к подземному солнцу.

Я – такой же. Клятва – как этот шестиугольник из камня. Тюрьма для солнца, тюрьма для сердца. Держит, давит и не отпустит.

— Ошибаешься, – отозвался Правитель, и его голосом око огня примеркло, померкли и мысли. Удлинились тени, рдяные, словно напитанные кровью.

Стоило пройти глубже, и покои стали похожи на другие залы и комнаты дома. Грозный строй квадратных колонн отсёк балкон, больше напоминающий скальный выступ, за ним брезжит свет города и непроглядное небо. Рубленый брусок огромного стола с выбитой на поверхности картой, стол поменьше с кувшином и недопитым кубком. Барельефы на стенах искрили самоцветами, сюжетами древних легенд и сражений, безыскусных и честных: вот вспыхивают и струятся души спутников Черуты, вот первые люди Отряда бьются с Чёрным Огнём, а вот Вершина, ещё не Дом, только священная скала, облита кровью пленников и барабанным громом. «Вот как, – вспыхнуло самоцвет-сердце, – всё-таки правда. Значит, они заслужили».