Книга Недосказанное слово, страница 34 – Евгений Сухов

— Вот что я хотел у вас спросить, имя уж больно у тебя редкое, Таврион. Откуда оно такое?

Жилинский вяло улыбнулся:

— Дед у меня грек, в младенчестве он в Крыму жил. С греческого мое имя переводится как «бык», в его молодости такое имя было распространенным. Хотел, чтобы я был таким же могучим, как бык, чтобы все преграды на своем пути сносил!

— Ну и как, получается?

— Что-то пока не очень.

— Понятно… Ладно, вернемся к Матрене… Так вы хотите сказать, что убили барышню от большой и сильной страсти? — удивленно поднял брови Вениамин Пантелеймонович. В голосе его прозвучало не столько удивление, сколько холодный интерес: с подобным типом иметь дело ему еще не доводилось. — Что-то с трудом верится мне в такое бъяснение.

— Что значит убил? — вскинулся Таврион Жилинский, испуганно посмотрев на судебного следователя.

Предчувствие не обмануло — ведь нутром же чувствовал, что над ним сгущаются тучи! И вот на тебе — разразилась гроза!

— Очень просто, — невозмутимо ответил судебный следователь. — Как это у вас там делается… Ножом по горлу! Чтобы уж наверняка!

Вениамин Черенков не отрываясь смотрел в лицо арестованного, видел, как лицо его меняется.

— Не убивал я никого… — с усилием прохрипел Таврион Христофорович.

Грудь его словно сдавило тугим железным обручем, и каждое слово теперь давалось с невероятным трудом.

— Вот как? Но ведь сами же говорили: бес попутал, пьян был, — криво усмехнулся Черенков. И тут же, уже без всякой усмешки, добавил: — А теперь что же, на попятную?

— Да бес попутал — это я про другое! — почти вскрикнул Жилинский. — Что трогать ее стал… за грудь… да за прочее… А тут дядька какой-то мои безобразия увидел. Пристыдил! Я и сбежал. А чтобы убить — не помню я такого!

— Вот именно: не помните, — спокойно согласился следователь. — Потому как пьян был в дрезину!

— Ну а если пьян я был сильно… — с отчаянной поспешностью заговорил Таврион, — так как же я ее убить-то мог?

Вениамин Черенков чуть наклонил голову, будто разглядывая собеседника с новой стороны.

— А тут, — произнес он негромко, — много силы и не требуется. Полоснул ножом — и все. Горло ведь — не железо!

Произнесенные слова тяжко легли на грудь и совершенно не способствовали возражению.

— Не убивал я, — уже тише, но упрямо повторил Жилинский, стараясь удержаться хотя бы за эту последнюю опору.

Судебный следователь Черенков на мгновение умолк. Все это время он внимательно всматривался в лицо Жилинского, пытаясь уловить хотя бы тень лжи — едва заметный излом, нервный жест, беглый взгляд. Но ровным счетом ничего не наблюдал! Это его раздражало.

Впрочем, людей с честными глазами, но лживыми внутри, он за годы службы повидал немало. Насмотрелся и на воров, которые с жаром уверяли, будто не только не брали чужого, но, напротив, сами собирались разыскать похищенное и передать его полиции.

Опыт давно научил его простому правилу: искренность выражения — еще не есть доказательство правды.

— Перед смертью Матрена Кулебякина назвала ваше имя, — жестко произнес Вениамин Пантелеймонович. И, сделав короткую паузу, уточнил: — Вернее, фамилию.

— Не может быть, — справившись с комком в горле, глухо произнес Таврион Жилинский. — Да и откуда ей мою фамилию знать? Она имя мое толком не могла запомнить.