Книга Искатель, 2012 № 12, страница 59 – Василий Ворон, Журнал «Искатель», Татьяна Косова, и др.

Тем временем зрение Димыча, и без того ужасное, ухудшалось. Его даже хотели перевести в специализированную школу, но передумали — осталось учиться не так много.

Птиц же был далек от всех этих сложностей — он наслаждался жизнью без вникания в механизмы таковой, ничуть не задумываясь о будущем. Он влюблялся в девчонок, писал стихи и читал всем подряд: тем же девчонкам, приятелям и, конечно, Димычу. Правда, Димыч только поначалу позволял ему декламацию своих произведений, а с некоторого времени просто требовал бумажку, на которой они были записаны, чтобы тут же погрузиться в них своим носом, оседланным очками. Как-то Птиц возмущенно спросил:

— Почему ты не хочешь, чтобы я сам прочитал тебе свои стихи?

— Потому что редкий поэт умеет читать собственные вирши.

— Это еще почему? — удивился Птиц. — Кому, как не поэту, это уметь — ведь он их и написал!

— Ошибаешься. То, что поэт декламирует, написано кем-то другим.

— Бредишь, что ли? — спросил ошарашенный Птиц.

— Это ты бредишь, когда берешься читать стихи. Когда ты пишешь, а тем более хорошие стихи, ты находишься в особом состоянии, порой даже не замечая этого. Ты не адекватен этому миру. Ты словно приемник, настроенный на неведомую волну, и просто фиксируешь на бумаге то, что еще мгновение назад не имело словесного эквивалента. Поэт не пишет стихи! Что-топишет поэтом. А когда он начинает исторгать их собственной глоткой, заглядывая в бумажку или даже делая это по памяти, то берется уже не за свое дело, так как в этом случае стихи читает то,что и составляет его как человека, то есть компот из эгоизма — самовлюбленность, тщеславие, гордыня. Лишь очень немногие поэты умеют декламировать то, что некогда записали. Например, Владимир Семенович и Булат Шалвович. А вот тебе, дорогой друг, делать это ни к чему. Записал — и дай прочитать другому. Так лучше, поверь.

— Но ты-то откуда про это знаешь? — усмехнувшись, спросил Птиц. — Ведь ты стихов не пишешь.

— Не пишу, — кивнул Димыч, стараясь разглядеть сквозь чудовищные линзы друга. — Но я же почти слепой, поэтому у меня хороший слух.

— Ну и что?

— Слышал где-то, — лукаво улыбнулся Димыч. Он слепо прищурился за стеклами своих линз и добавил, глядя куда-то в неведомое: — Знаешь, шаманы во время камлания, общаясь с духами, разговаривали особым ритмичным речитативом. У таких народов не знали, что такое поэт, потому что им был шаман. А многие мистики отлично знали и без этого, что поэт сродни шаману, так как умеет слышать то, что другим недоступно. Некоторые были уверены, что если бы поэты не занимались такой ерундой, как жонглирование словами, то вполне могли бы стать адептами высшего знания, как даосские мудрецы или буддийские монахи. В суфизме так вообще поэзия была неотделима от высшего знания — у них понятия «поэт» и «мудрец» просто не разделяли.

Димыч рассмеялся и едко добавил:

— Так что ты, выходит, недоделанный шаман.

— Что же они, эти твои шаманы, мрут как мухи? — спросил Птиц. — Один стреляется, другой в водке топится, третий из окна выбрасывается?

— На самом деле мрут они не чаще, чем другие люди. Просто поэты — особенно известные — на виду. Такие люди в своей жизни подходят к особой черте, своеобразной точке невозвращения или «принятия решения», как говорят пилоты, где они вынуждены выбирать, идти ли им дальше или поворачивать оглобли. Никто, конечно, им об этой точке не говорит, они просто интуитивно ее чувствуют. Поэта, повернувшего оглобли, сразу видно: в своем творчестве, если это еще можно так назвать, он как бы стоит на месте, не двигается вперед. А другие из тех же, которые тоже дальше не пошли и поняли, что жить как прежде они уже не просто не могут, но и не умеют, не находят иного выхода, как шагнуть из окна. Но тот человек, кто оставил эту точку невозвращения позади, дальше уже не просто идет, но летит. Правда, и стихов чаще всего больше не пишет. Он уже не поэт, а шаман. Настоящий шаман.