Книга Искатель, 2012 № 12, страница 70 – Василий Ворон, Журнал «Искатель», Татьяна Косова, и др.

— Ты должен рассказать все жене. Пациент имеет право знать правду о своем здоровье.

— Это может убить пациента, — тяжело вздохнул Птиц.

— Значит, ты согласен жить так, как живете сейчас вы?

— Нет! — истово потряс головой Птиц.

— Тогда решайся!

Больше откровенного разговора с женой Птиц боялся только потерять Еву. Он удивлялся тому мастерству, с которым сам скрывал от жены правду, хладнокровно изображая давно ушедшую любовь. Птиц болезненно размышлял, куда она, эта любовь к жене, подевалась, и одновременно с ужасом и восхищением осознавал, что чувство к Еве было несопоставимо с прежним чувством к жене: это был океан, в котором кануло небольшое озерцо.

У него сжималось сердце от жалости к жене, и он совершенно не представлял, как быть дальше. Он не переставая врал, задерживаясь с Евой или уходя к ней на свидание, но страх быть разоблаченным жил в нем взведенной пружиной мышеловки, готовой сорваться при любом неосторожном движении.

— Пойми же, дурья голова, она ждет, что этот первый шаг сделаешь ты, — твердил Димыч Птицу. — И тогда она бросит своего военного-здоровенного и пойдет за тобой на край света, к черту в ад, куда угодно! В любви нельзя быть трусом!

Но Птиц медлил. Жена еще, как назло, затеяла провести совместный отпуск за границей, хлопотала о загранпаспортах и обзванивала туристические агентства. Птиц смотрел на эту ее возню, пугался ее неведению и не мог представить, как будет говорить ей обо всем свершившемся с ним. «Бедная девочка», — искренне думал он и решил рассказать ей все после отпуска.

Птиц с Евой расставались, совершенно не представляя, как переживут эти несчастные две недели врозь. Птица совсем не радовала неведомая Испания — без Евы мир был пуст и скучен.

Четырнадцать дней тянулись как никогда долго. Птиц вместе с женой кушался в Средиземном море, шлялся в шортах по улочкам старых городков, пил наивную «Сангрию», и не было ни минуты, чтобы он не думал о своей Еве. В толпах туристов он безошибочно определял женщин из России — первая попавшаяся простушка из отечества легко обходила любую несгибаемую немку, конопатую англичанку и щуплую француженку, но Ева затмевала для него всех. Он считал дни до отъезда, писал полные одиночества стихи, а самолет из Барселоны тащился в Шереметьево нескончаемо долго.

В условленный заранее день Ева в парке-леске не появилась. Он безуспешно прождал несколько часов и в тот же день, думая бог весть что, потащился к ее дому, нарушая все правила конспирации. Знакомые окна на втором этаже были наглухо закрыты, а сама квартира казалась безжизненной, и он, нарушая еще одно табу, позвонил по телефону. Никто не ответил.

Птиц заметался, а время, до этого еле двигавшееся, остановилось совсем. Птиц не мог ни есть, ни спать, а на кладбище ребята не доверяли ему опускать гробы в ямы — мог и уронить. Он каждый день приходил к ее окнам, но в них ничего не менялось — квартира была явно покинута. Через пять дней он обнаружил окно в комнате распахнутым. Позвонил по телефону и услышал мужской голос. Подумав, что нарвался на ее мужа, Птиц все же попросил к телефону Еву. Ему ответили, что «здесь такие не проживают». В ужасе он прибежал к двери квартиры, и на его звонок открыл незнакомый мужчина, под описания Евы своего мужа мало подходивший.