Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 139 – Ласковый Звездочет

— За тридцать лет мы отдали шестьдесят.

Он обвёл рукой двор.

— Сколько было бы без договора?

Двор молчал.

Я сидел у столба и молчал тоже, потому что мне на это ответить было нечем.

У меня не было цифры.

Я не знал, сколько бы их пришло, как часто, сколько бы взяли. Я не мог сосчитать войну, которой не было.

А он мог сосчитать ту, что была: шесть могил в одном ряду, три из них детские.

И у него получалось, что шестьдесят за тридцать лет — это дёшево.

Вот тут посёлок и раскололся.

Раскололся не на добрых и злых. Я потом много раз это вспоминал, и мне до сих пор кажется, что это самое честное, что я видел на Саринте.

Раскололись на тех, кто боялся лодок больше, — и на тех, кто больше не мог отдавать своих.

И первых было не меньше. И среди них были не сволочи.

Среди них были люди, которые тридцать лет жили, помня шесть могил в одном ряду, и которые знали цену, и которые платили её, стиснув зубы, и считали, что делают правильно.

Они и делали правильно.

Просто цена выросла втрое, а они этого ещё не поняли.

Дулла заговорила раньше Тавво, и заговорила она сама, без спроса.

Просто вышла в середину.

Ей было за пятьдесят, она лечила на этом острове тридцать лет, и, когда она встала посреди двора, замолчали без всякого напоминания.

Она сказала:

— Хозяин сказал, что я носила тайное слово.

Двор молчал.

— Я носила.

И дальше она сделала то, чего от неё, я думаю, никто не ждал, включая меня.

Она стала называть дома.

По одному. Двадцать восемь. По памяти, как называла мне список больных, — не сбившись ни разу.

И после каждого повторяла одну и ту же фразу. Ту самую, которую говорила там, в дверях, тихо, без объяснений.

— Если будет плохо — идите вот сюда.

Дом. Фраза. Дом. Фраза.

Из толпы её перебили на восьмом: кто велел?

Она не остановилась и не обернулась.

— Курса, — сказала она и назвала девятый дом.

Это был первый раз, когда моё здешнее имя произнесли не смеясь и не через губу, а просто как имя человека, который что-то велел. Я сидел у столба и почему-то отметил именно это, хотя было о чём думать и кроме. Двадцать восемь раз.

К пятнадцатому дому во дворе начали смеяться.

Смеялись не зло, от нелепости: стояла пожилая женщина и, как заведённая, перечисляла соседей и повторяла одно и то же, и это выглядело смешно.

К двадцатому смеяться перестали.

Потому что до людей начало доходить, что тайное слово, из-за которого чужака привязали к столбу, состояло из шести слов и означало «бегите на террасы».

Она договорила все двадцать восемь.

Потом повернулась к Акару и сказала последнее — коротко, и это была единственная резкая фраза за всё её выступление:

— А куда идти верхним, ты им сказал?

И пошла на своё место.

Двор загудел.

Она не стала спорить ни с одним из шести пунктов. Она взяла самый зловещий — тайное слово по домам — и раскрыла его целиком, при всех, до последней буквы.

И он рассыпался, потому что оказался нестрашным.

Сам бы я так не смог.

Тавво встал, когда крик пошёл на второй круг.

Я его не сразу увидел. Он стоял с краю, у стены, — я даже не знал, что он пришёл; он к тому дню только-только начал выходить из дома. Он поднял руку. Его не заметили.

Тогда он сделал шаг вперёд и сказал.

Голос у него сел, и первое слово вышло сипло, и это, наверное, и остановило двор — потому что все услышали, что говорит человек, который очень давно не говорил. Стало тихо. Он снял рубаху.