Книга Попаданец. Город на холме. Книга 1, страница 171 – Ласковый Звездочет

Вам покажут. Обязательно покажут. Вам покажут дым, шум, огни, лодки, идущие открыто и нагло, и вы, естественно, соберётесь туда, потому что туда идёт противник и вы его видите.

А высадка тем временем идёт в трёх километрах, в том месте, которое вы осмотрели неделю назад и записали подхода нет.

И вот теперь слушайте самое неприятное.

Когда вы это поймёте, вы решите, что вас обманули отвлекающим ударом.

Это не так.

Отвлекающий удар — это когда противник тратит на обман малую часть сил.

А хороший командир пускает в отвлечение основную. Потому что основная сила, дерущаяся всерьёз, — это единственный обман, в который верят».

Гуляев. Четвёртый курс, ноябрь, и я, помнится, спросил тогда — а как отличить?

Он сказал: никак. Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я вспомнил это до того, как начал считать.

И только потом начал.

Тела на гальке считать было нельзя.

Их сносило накатом, их оттаскивали свои, часть шевелилась, и с сорока метров живой лежащий и мёртвый лежащий выглядят одинаково.

Поэтому я считал живых. Тех, кто стоит.

На гальке, у носа легшей варды, — двадцать один человек на ногах.

На первой варде — тридцать.

На второй, застрявшей в устье, — тридцать четыре.

И двенадцать ушли на юг, за огнями.

Складываем.

Двадцать один плюс тридцать плюс тридцать четыре плюс двенадцать. Девяносто семь.

А я насчитал вечером восемьдесят.

Я пересчитал в третий раз и на третий получил примерно то же.

Я считал их вечером, лёжа на Кунде: два раза по тридцать четыре плюс три чёлна.

Я считал тех, кто сидел в лодках.

А сколько сошло на берег до того, как лодки пришли в бухту?

Отличить нельзя. Можно только не снимать резерв.

Я не снял. Восемь человек.

Восемь мужчин, которые всю ночь и всё утро простояли на седловине и не сделали ничего, и на которых уже начали коситься, и один из них днём раньше подошёл ко мне и спросил, за что его наказали.

Восемь человек, стоящих нигде.

Я развернулся и посмотрел наверх.

Посёлок орал.

Солнце уже встало, и в его косом свете было отлично видно всё: террасы, верхнюю улицу, дом Акара с наружной лестницей, тропу к источнику.

И над всем этим — гребень, а за гребнем седловина.

Всё было пусто и тихо.

А потом сверху, от источника, пошёл дым.

Не сигнальный. Не костёр. Широкий, ленивый, чёрный. Так горит крыша.

И через две секунды, оттуда же, сверху, из посёлка, за нашими спинами, ударил сигнал.

Три вспышки. Пауза. Три.

Наш.

Тот самый, которому я четыре недели учил детей и который через них выучил весь остров.

«Много. С запада».

Кто-то стоял наверху, у чаши, с обрядовым кругом в руках и ловил только что вставшее солнце, и подавал единственный сигнал, который знал, — и он был неправильный, потому что никакого запада уже не было.

Они были внутри.

Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.

Вёсел было слишком много.

Я стоял на верхней улице в предрассветной серости и считал удары, и на четвёртом понял, что считаю не то.

Считать надо не удары. Удары у всех одинаковые. Считать надо плеск.

Когда гребёт одна лодка, вода отвечает одним звуком: короткий общий всплеск и потом шорох капель с лопастей. Когда гребут две — звуки накладываются и получается двойной, с оттяжкой.

Тут была не оттяжка.

Тут был сплошной ровный шум, как будто кто-то методично полоскал бельё в очень большой бочке.